Институт русско-славянских исследований
имени Николая Яковлевича Данилевского
Автономная некоммерческая организация
danilevsky.ru, данилевский.рф     irsi@danilevsky.ru     +7 (496) 347-26-96

Данилевский Н.Я.

О низком курсе наших денег и новых источниках государственных доходов

Н.Я. Данилевский. Сборник политических и экономических статей // Сайт Русского экономического общества имени С.Ф. Шарапова. URL: http://reosh.ru/n-ya-danilevskij-sbornik-politicheskix-i-ekonomicheskix-statej.html (дата опубликования: 10.12.2015).
Материал доступен для загрузки в следующих форматах:

Впервые статья была опубликована в 1882 году под названием «Несколько мыслей по поводу низкого курса наших бумажных денег и некоторых других экономических явлений и вопросов» (Русский Вестник. – 1882. – № 8, 9). В 1886 году ее переиздали под заголовком «О низком курсе наших денег и новых источниках государственных доходов» (Издание Меркурия Комарова. – СПб., 1886).

О НИЗКОМ КУРСЕ НАШИХ ДЕНЕГ И
НОВЫХ ИСТОЧНИКАХ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ДОХОДОВ

 

I

С общей теоретической точки зрения, обе означенные причины, то есть и излишек денежных знаков в обращении, и невыгодный торговый или, точнее, расчетный баланс, могут привести к невыгодному низкому курсу. Чтоб уяснить себе этот вопрос и определить, которая же из этих причин в данном случае действует, надо вникнуть, каким именно образом каждая из этих причин влияет на понижение ценности денег. Положим, что 800 миллионов рублей было бы вполне достаточно для всех денежных оборотов в пределах Русской Империи и что каждый рубль при данных условиях мог обернуться средним числом десять раз в течение года. Годовой оборот был бы тогда в 8 миллиардов рублей (число это очевидно слишком мало, но мы им пользуемся только в виде примера). Но пусть в действительности находится не на 800, а на 1.000 миллионов рублей денежных знаков. Тогда каждому рублю приходится средним числом обращаться только восемь раз вместо возможных десяти раз, следовательно каждый рубль производил бы только 4/5 той работы, к которой он способен, или 1/5 времени будет лежать непроизводительно, не принося владельцу своему пользы, т. е. дохода, или 1/5 всего числа рублей, т. е. 200 миллионов, сделавшись излишними, перестанут обращаться. Но, так как на деле ни то, ни другое невозможно, то происходит третье, т. е., что все 1.000 миллионов будут стремиться упасть на 1/5 своей цены, то есть обратиться из 1.000 в 800 миллионов. Все обозначенное здесь точными цифрами на деле далеко не имеет такой точности, и падение ценности может произойти и в гораздо сильнейшей, и в гораздо слабейшей пропорции, по причинам, которые будут изложены ниже. Но, как бы то ни было, лишних бесполезных работников, будут ли то люди, скот, машины или деньги, никто держать не захочет и постарается от них отделаться возможно для себя выгодным образом. Людей (невольников, крепостных) отпустят на оброк, скот и машины продадут, а рубли, если они металлические, препроводят за границу - конечно не даром, а купив на них или разные полезные продукты, или приносящие доход бумаги; если же они кредитные неполноценные и хода за границей не имеющие, именно потому, что они лишние, то положат в банки, чтоб они приносили проценты. Но и банкам с ними делать нечего; им нельзя будет их выпустить в оборот, как полноценные рубли, чтоб они что-нибудь зарабатывали, потому что в них не ощущается потребности. Следовательно, банк будет стараться всеми мерами избавиться от притока этих лишних рублей, на чтo имеется только одно средство - убавить платимый за них процент. Следовательно, если в стране лишнее количество таких денежных знаков, которые не могут уходить за границу, как полноценные единицы, то банковый процент должен понизиться. Но если в стране есть действительно лишние денежные знаки, они, не смотря на понижение процента, все-таки будут скопляться в банках, и казне не трудно будет приобрести излишек в свои руки с уплатой низких процентов, и потому она будет иметь возможность обратить беспроцентный долг в процентный на выгодных для себя условиях, как говорят, консолидировать его по весьма низкому проценту, и тогда с устранением причины должно бы устраниться и следствие, то есть кредитным билетам должна бы вернуться их полная ценность.

Существует ли у нас что-нибудь подобное, скопляются ли деньги в банках, низок ли банковый процент? Совершенно наоборот. Проценты высоки, и банк находил нужным в недавнее еще время выпускать новые кредитные билеты, дабы удовлетворять нуждам торговли в денежных знаках, а теперь считается необходимым уплата казной в течение 8 лет, ежегодно по 50 миллионов Государственному Банку, дабы он имел возможность оказывать должное содействие торговле, и промышленности.

Из сказанного следует:

1. Что излишний выпуск денежных знаков может действительно понизить их ценность.

2. Что при таком излишестве денежных знаков банковый процент должен понизиться.

3. Что происходящее от этой причины падение цены бумажных денег есть в сущности болезнь не очень опасная и тяжелая, и, если только не выпускается беспрерывно новых кредитных билетов, то вылечивается сама собою, скоплением излишних бумажных денег в руках правительства, которое имеет полную возможность уничтожить этот излишек, обратив часть своего беспроцентного долга в процентный за невысокий процент.

4. Что этих признаков излишества денежных знаков в настоящее время в России не существует, и что уже по одному этому должно искать других причин упадка ценности нашего кредитного рубля.

Можно еще другим образом доказать, что количество обращающихся у нас денежных знаков не только не излишне, но что оно недостаточно и далеко не удовлетворяет потребности в них. Практические люди чувствуют это непосредственно, так сказать, чутьем или инстинктом, но теоретики не хотят с этим согласиться, ибо по их теории им кажется, что иначе нельзя себе объяснить падения ценности наших кредитных билетов. Не принимают они в расчет и признаков, прямо указывающих на недостаток денег, как, например, что купоны разных процентных бумаг начинают ходить как деньги. Если имеется достаточное количество какого-либо предмета потребления, станут ли прибегать к его суррогату, заменяющему его с большею или меньшею невыгодой? Если довольно чистой муки, станут ли подмешивать в нее толченую древесную кору? Если б у нас было достаточно золота, прибегли ли бы мы к кредитным билетам? Но если это так, то точно также, если у нас достаточно кредитных билетов, не станут прибегать для восполнения их к купонам процентных бумаг, которые во всех отношениях худшие заместители денег, чем кредитные билеты.

Но это только к слову, доказательство же мое состоит в следующем:

Во Франции приходится кругом металлических денежных знаков по 200 франков на душу и сверх того обращается еще значительное количество банковых билетов, которые разменны франк на франк и в которых следовательно не чувствуется излишества. Сумма этих обращающихся билетов доходит до 2.800 миллионов франков, чтo еще составит по 76 франков на душу. Но оставим эти последние без внимания. Какое же количество денежных знаков приходится на душу в России? Кредитных билетов у нас на 90.000.000 населения 1,400 миллионов рублей. Для сравнения надо перевести рубли на франки. Во сколько же франков считать рубль? Ведь рубли наши кредитные неполноценны, и четырех франков не стoят; по курсу рубль равняется 2,60 фр., но стоимость их на внутреннем рынке выше, как покажем в последствии; хотя точно определить эту ценность невозможно. Мы примем поэтому среднюю величину, ту, которая лучше соответствует круглым цифрам, в 3,20 франков. Если тут и есть ошибка, то не большая и для нашей цели не имеющая значения. Таким образом, количество находящихся у нас в обращении денежных знаков выразится приблизительно суммой в 4 миллиарда 500 миллионов франков, чтo даст всего 50 франков на душу, т. е. в четыре раза менее, чем звонкой монеты во Франции. На это возразят, что сумма годичных оборотов во Франции гораздо больше нашей. Совершенно справедливо, но за то обращение денежных знаков у нас гораздо медленнее. Теоретически количество потребных в стране денежных знаков может быть выражено так: оно должно равняться сумме годичных оборотов 8, деленной на среднее число обращений денежной единицы n, то есть =(8/n) . Это количество будет тем больше, чем больше числитель дроби, или чем меньше ее знаменатель. Числитель, очевидно, во Франции значительно больше, чем в России, но за то знаменатель в России гораздо меньше. Как велика роль этого знаменателя, показывает сравнение между количествами денежных знаков во Франции и в Англии. Во Франции приходится, как мы сказали, 200 франков на душу, а в Англии только 80 франков, между тем как сумма оборотов в Англии гораздо больше, по крайней мере вдвое, чем во Франции. Итак необходимо, чтобы в Англии денежная единица обращалась в пятеро быстрее, чем во Франции. Но не очевидно ли, что средняя быстрота денежного обращения в России сравнительно с Францией будет медленнее в сильнейшей пропорции, чем во Франции сравнительно с Англией? Чтоб убедиться в этом, вникнем несколько в условия, определяющие быстроту денежного обращения. Прежде всего, величина страны, от которой, конечно, зависит пространство, пробегаемое средним числом денежною единицей (как при торговых оборотах, так и при других расплатах), замедляет денежное обращение; то же самое делает и меньшая плотность населения. Но Франция только вдвое больше Англии, население же ее менее чем вдвое реже английского, а пространством одна Европейская Россия в десять раз превосходит Францию, население же ее раза в три или четыре реже. Но ведь и Сибирь, по крайней мере южная, и Закавказье, и Туркестанский край требует денег; но как медленно они туда доходят, как медленно там обращаются, как медленно оттуда возвращаются! Затем, очевидно, что быстрота денежного обращения находится в обратном отношении с развитием путей сообщения (железных дорог и пр.) и путей сношения (телеграфов, почт). И в этом отношении Россия в сильнейшей степени уступает Франции, чем Франция Англии. Заметим, что и самые климатические условия имеют в этом отношении у нас замедляющее действие. Так, например, наши холодные и снежные зимы, которые в былое время ускоряли и улучшали наши сообщения (следовательно и денежное обращение) теперь замедляют их, оковывая реки и некоторые наши моря льдом и препятствуя движению по железным дорогам заносами. Еще более важное значение имеют разного рода учреждения, имеющие своею целью облегчать и ускорять денежное обращение. Таковы, например, банки, расчетные конторы (так, думаю, можно перевести слово clearing house), употребление чеков. Насколько это важно, видно, например, из того, что в английских clearing house одним перечислением сумм из рук в руки, почти без помощи звонкой монеты, совершается ежегодно оборотов на поражающую сумму 150 миллиардов франков. Правда, что этот последний способ ведения денежных расчетов до сих пор не употребляется не только у нас, но и во Франции, но за то сколько других ускорительных средств, которых мы не имеем, уже употребляются там. Во Франции каждый маленький городок имеет свой банк. Кроме значительных коммерческих домов, кто имеет у нас привычку расплачиваться чеками или переводом денег из одного места в другое через посредство банков? Бoльшая часть все еще пересылает по почте, а как почты медленны и неаккуратны, с какими процедурами сопряжены и отправка и получение денег вдали от почтовых контор! Сначала получится повестка, затем ждут оказии, чтобы поехал верный человек, которому можно поручить деньги и т. п. Кто из простого народа (кроме евреев и кулаков), да и из лиц других не богатых сословий, не занимающихся торговлей, пускают деньги в оборот, помещают в банки? Все эти десятки миллионов людей хранят попавшую в их руки бумажку, запрятав подальше на черный день, насколько нужда позволит хранить. Как медленно совершаются обороты, приуроченные к большим нашим ярмаркам: Нижегородской, Ирбитской! Если вникнуть во все это, то нельзя не согласиться, что быстрота наших денежных оборотов уступает в большее число раз быстроте оборотов во Франции, чем в этой последней сравнительно с Англией. Постараемся же, чтобы фиксировать наши мысли, придать этому нашему рассуждению, в справедливости которого едва ли можно сомневаться, приблизительное числовое выражение. Допустим, что сумма денежных оборотов (наш числитель s) во Франции в шестнадцать раз превосходит таковую же в России - щедрее уже нельзя быть (16, а не 15 или 17 берем ради круглоты наших приблизительных чисел) и примем, что быстрота обращения денежной единицы происходит у нас настолько же медленнее, чем во Франции, во сколько во Франции она медленнее, чем в Англии, т. е. в пять раз. Мы получим (200 фр./16) = 62,5 фр., т. е., что ежели для Франции, при ее условиях денежных оборотов, потребно 200 фр. на душу, то у нас, по крайней мере, нужно бы иметь 621/2 франка на душу, дабы количество денежных знаков удовлетворяло действительной в них потребности при наших условиях обращения*.

Но мы видели выше, что у нас приходится их только 50 фр. на душу, и следовательно это количество смело может быть увеличено на целую четверть, т. е. на 350 миллионов рублей. Но предположено, что быстрота денежного обращения в России лишь во столько же раз медленнее, чем во Франции, во сколько это последнее медленнее, чем в Англии, в высшей степени невероятно; гораздо вероятнее, что в России оно медленнее в более значительной степени. Но, если мы уменьшим эту быстроту в России только на единицу, т. е. примем, что она не в пять, а в шесть раз медленнее, чем во Франции, то уже получим 75 фр., потребных на душу в России, а это значило бы, что количество денежных знаков в России должно бы быть увеличено в 11/2 раза, т. е., что без опасения их излишества, можно бы еще выпустить на 700 миллионов кредитных билетов, которые не понизили бы нашего денежного курса против теперешнего, если бы не было другой причины для этого понижения. Теперь обратимся к исследованию этой другой причины, т. е. к тому, может ли, и каким именно путем, невыгодный торговый баланс понизить денежный курс?

II

Для большей простоты и ясности предположим, что некоторая страна находится с иностранными государствами исключительно в торговых сношениях в теснейшем смысле этого слова, т. е., что она вывозит некоторое количество своих товаров за границу, некоторое количество ввозит, что в ней нет никаких процентных бумаг, которые иностранцы могли бы покупать, и сама она их не покупает, что она не имеет внешнего долга; наконец, что в той стране нет вовсе драгоценных металлов, или, по крайней мере, что вывоз драгоценных металлов из нее абсолютно запрещен, и все обороты совершаются при посредстве кредитных бумажных денег. Пусть торговый баланс этой страны, с такими упрощенными оборотами, находится в абсолютном равновесии: насколько товаров вывозится, на столько и привозится, положим на 300 миллионов рублей. Все деньги, которые она употребит на покупку иностранных товаров, вернутся в нее обратно, как плата за товары из нее вывезенные, причем, конечно, нет надобности предполагать, чтобы сначала все 300 миллионов ушли за границу на покупку чужих, а затем бы вернулись за продажу своих товаров. Довольно, чтобы только расчет на них производился, хотя бы переход самих денег за границу и обратно производился в самых малых размерах. Я говорю, что бумажные деньги этой страны ходили бы за границей al pari, потому что, хотя и не разменные на золото и серебро, они были бы для принимающих их купцов разменными рубль за рубль на товар. Конечно, если бы такие ассигнации попали за границей в руки лиц не ведущих торговых операций с нашей страной, особливо в местах удаленных от центров этой торговли, то они не имели бы полной цены, потому что эти лица не могли бы употреблять их непосредственно как монету, а должны были бы разменивать у этих купцов, или чрез посредство банков, имеющих с ними сношения, чтo неудобно; но это понижение курса могло бы составить лишь несколько процентов.

Но пусть теперь обстоятельства изменятся, и наша страна, продолжая вывозить на триста миллионов, начнет ввозить на четыреста. Три четверти из них продолжают быть разменными рубль за рубль на товар, а одна четверть, т. е. 100 миллионов обратятся в простую, никакой ценности не имеющую бумагу, и очевидно, что в глазах иностранцев, эти мнимые четыреста миллионов будут иметь значение только трехсот действительных, или, другими словами, за ту же цену иностранцы будут отпускать только три четверти того количества товаров, которое отпускали прежде, или соответственно этому вздорожают иностранные товары не вообще, а только для этой страны. Но не может же в самом деле купец продавать товары дороже или дешевле, смотря по тому, кому он их продает - гражданину одного или другого государства, для него может быть важно лишь то, какими деньгами ему платят. Следовательно, деньги нашей страны потеряют четверть своей цены, каждый их рубль обратится в 75 копеек.

Конечно, в действительности, дела происходят гораздо более сложным образом, чем в нашем примере, но в том же смысле и в том же направлении. Часть излишка ввоза уплачивается драгоценными металлами, часть долговыми обязательствами, т. е. процентными бумагами, часть уступкой недвижимой собственности, или некоторых прав на нее (как в нашем обществе поземельного кредита) и т. п. Но драгоценных металлов может и не хватить на приплату по торговым счетам, как напр., при теперешних обстоятельствах России, когда 2,000 пудов добываемого золота (чтo составляет приблизительно 26 миллионов рублей) далеко не хватает на уплату процентов по внешним государственным займам, а на покупку процентных бумаг всегда явится достаточно и заграничных покупщиков, и внутренних продавцов, так что всегда останется значительная доля излишка ввозимых против вывозимых товаров, которая ничем не может быть уплачена, как только вздорожанием предметов ввоза и удешевлением предметов вывоза, чтo и выражается в упадке денежного курса; и притом, как скоро увидим, упадок этот должен быть значительнее, чем бы ему следовало быть по арифметическому отношению между дебетом и кредитом страны.

Но какое же влияние должен оказать этот упадок ценности бумажных денег заграницей на их ценность внутри государства, при предположении, что внутренних причин к падению их курса не существует, т. е., что в них нет излишка? Каждый кредитный билет, очевидно, представляется обладателю его с двойственным характером: полноценным для всех платежей внутренних и неполноценным для всех платежей заграничных (покупки заграничных товаров, поездок заграницу и т. д.), как если бы на одной стороне его было написано 1 рубль, а на другой 65 копеек (по курсу 1 р. = 2 фр. 60 сант.), а средняя его ценность была бы 821/2 копейки.

Но это было бы арифметически верно только в том случае, если бы среднее число предстоящих употреблений рубля по внутренним расплатам было бы равно среднему числу их по расплатам внешним. А это далеко не так; первые во много раз превосходят последние. В самом деле, большинство наших потребностей, за удовлетворение которых мы платим деньги, доставляются нам тою страной, в которой мы живем. Почти вся пища и напитки, приобретение которых составляет главный расход, большая часть одежды и обуви и все приготовление ее, мебель и квартира, наем рабочих и прислуга, уплата государственных и других повинностей, все это требует платежей внутренних, так что едва ли десятый рубль придется употребить на уплаты заграничные. Говоря десятый рубль, мы еще много преувеличиваем значительность уплат по заграничным предметам потребления, в чем легко убедиться, припомнив, что большая часть народа, за исключением разве чая и небольшого количества кофе, ничего заграничного не потребляет. Итак, вместо того, чтобы предполагать, что каждая наша рублевая бумажка есть рубль только с одной стороны, а с другой 65 коп., мы будем гораздо ближе к истине, если предположим, что из 10 рублей 9 суть настоящие рубли, как имеющие израсходоваться на внутренние платежи, и только десятый, которому придется идти на платежи заграничные, стоит лишь 65 копеек. Таким образом, 10 рублей составили бы не 1.000, а только 965 коп., и средним числом цена рубля на внутреннем рынке должна бы равняться 961/2 копейкам. Из этого выходило бы, что влияние невыгодного торгового баланса на ценность бумажных денег внутри государства самое ничтожное, и не это ли, может быть, заставляет большинство наших экономистов так презрительно относиться к торговому или вообще расчетному балансу в вопросе о денежном курсе? Но сделанный нами вывод будет приблизительно верен только арифметически и совершенно неверен экономически. Чтобы доказать это, считаю нужным войти в некоторые общие рассуждения о значении экономических законов.

Политико-экономы гордятся, что, среди всех нравственно-политических и общественных наук, только одной их науке удалось установить законы явлений, т. е. такие общие формулы, которые объемлют собою обширный круг фактов, представляющихся уже как необходимый из них вывод, совершенно так же, как в области наук физико-математических и отчасти естественно-исторических или биологических. И такая гордость отчасти справедлива, но только отчасти, потому что между действительно заслуживающими этого названия законами наук положительных, законами природы, и законами экономическими есть огромное и самое существенное различие. Законы природы, открытые положительными науками, суть законы вместе качественные и количественные, а законы экономические суть только законы качественные. Именно, эти последние выражают собою только характер и направление явлений, тогда как первые определяют не только характер и направление явлений, но еще и их меру. Так, например, Ньютонов закон тяготения говорит не только, что все тела взаимно притягиваются и что это притяжение бывает сильнее при больших массах притягивающих тел и ослабляется с их удалением; но говорит точно, до грана веса и до миллиметра расстояния, в какой степени оно увеличивается или уменьшается с массой и с расстоянием тел. Разберем с этой точки зрения основную политико-экономическую формулу об изменении цены по условиям требования и предложения, и разберем на конкретном примере.

Пусть какая-нибудь страна производит нормально столько хлеба, сколько нужно для потребления ее жителей, и торговле достать его не откуда. Является неурожай, по которому не хватает 1/26 доли количества хлеба, потребного для пропитания ее жителей. Какие может произвести это результаты? Возможны троякие: 1) Все население будет питаться полными хлебными порциями в течение 50 недель, а в течение двух недель должно сидеть без хлеба, следовательно, будет заменять его разными суррогатами питательными и малопитательными. От этого некоторая часть помрет с голода, а другая истощает, и масса во всяком случае потерпит в своем здоровьи. 2) Или двадцать пять частей населения будут иметь все необходимое им количество хлеба в течение всего года, а одна двадцать шестая часть вовсе его иметь не будет, т. е. в большинстве помрет с голода. 3) Или, наконец, все убавят свою ежедневную порцию на 1/26 часть, т. е. по нескольку золотников, и в таком случае почти ни мало не потерпят. Некоторые, может быть, немного похудеют, лишившись малой части своего жира, что в иных случаях даже и хорошо; но по большей части и этого даже не произойдет, потому что потребляемые нормальные порции хлеба, как и всякой другой пищи, не так уже аккуратно отмерены, чтобы лишение какой-нибудь ничтожной их части могло иметь ощутительное влияние на силы и здоровье. Итак, при таком возможном благоприятном исходе дела, и цена хлеба имела бы причины возвыситься только на 1/26 часть, т. е., если пуд хлеба стоил прежде рубль, то ему следовало бы стоить в нашем, для примера взятом, году - 1 р. 4 копейки.

Но ведь наперед неизвестно, который из трех возможных случаев осуществится на деле, или, точнее, на деле должны осуществиться все эти три случая в различных мерах и комбинациях. Так как мы предположили, что в нашей стране царствует полная экономическая свобода, дабы закон предложения и требования имел полный простор для обнаружения своего действия, то никому не хочется попасть ни в первую категорию, которой предстоит говеть в течение двух недель, ни, чего избави Бог, во вторую. В этом опасении всякий, производящий хлеб, оставляет из него для себя и для своих полный годовой рацион, да еще и с запасцем; каждый, покупавший хлеб для собственного потребления, поспешает сделать как возможно больший, по его потребностям и средствам, запас хлеба, и каждый торгующий хлебом, оптом и в розницу, постарается его попридержать. Следовательно, и требование возрастет ненормально, и предложение ненормально уменьшится, и в результате хлеб вздорожает, может быть, в полтора или в два раза, вместо того, чтобы вздорожать только на 1/26 долю нормальной цены. В какой же именно мере он вздорожает, этого никто вычислить не может именно потому, что экономический закон определяет только характер и направление явлений, а не меру его. Что все это нами не выдумано, что все это бывает не в нашей только гипотетической стране, отлично доказывает прошедший 1881 год. Неблагоприятный урожай, далеко не угрожавши ни голодом, ни сильным уменьшением вывоза заграницу, ни остановкой производства выделываемых из хлеба продуктов (хлебного вина, например), под влиянием слухов, усиленных газетною агитацией, произвел некоторую панику, и хлеб вздорожал в сильнейшей степени, чем бы следовало по действительному уменьшению урожая. Совершенно обратное может случиться при сильном урожае, когда всякий боится остаться с непроданным остатком; и тут может быть своего рода паника, удешевляющая предмет сверх меры, вне всякого расчета.

Возьмем другой пример. Разносится слух, что дела крепкого банкирского дома несколько пошатнулись, слух, может быть, даже и недостоверный. Благоразумный, хладнокровный человек рассуждает: если и вправду дела банка пошатнулись, то, дав, ему время оправиться, собрать свои долги, привести дела в порядок, я могу еще надеяться продолжать получать проценты и вернуть свой капитал; если же броситься вытребовать свои вклады, то банк лопнет, даже если дела его и хороши. Но такое рассуждение справедливо лишь в том случае, когда и все будут рассуждать как я; но этого наверно не будет. Следовательно, если я буду придерживаться своей системы благоразумия, то наверно попаду в число тех, которые лишатся своего капитала; если же поспешу его вытребовать, то, может быть, еще успею и попаду в число счастливых. Вследствие такого рассуждения, даже людей благоразумных и хладнокровных, - прочие вовсе не рассуждают, а действуют под влиянием паники, - требование возрастает до ужасной степени, которому никакое предложение удовлетворить не может, и разражается крах, который без этого легко мог бы благополучно разрешиться. Словом, во всех этих и подобных случаях происходит в мире экономическом совершенно тоже, чтo с несчастными зрителями Венского театра во время недавнего пожара. В некоторой степени этот элемент паники, совершенно не подлежащий никакой мерке, имеет долю участия чуть ли не во всех экономических явлениях, нарушает их стройность и поднимает или удешевляет цены выше той нормы, которая должна бы иметь место по увеличению или уменьшению производства, по увеличению или уменьшению действительной потребности в продуктах.

Несправедливо было бы, однако же, упрекать экономистов за то, что законы их науки имеют только характер качественный, ибо нельзя открыть того, чтo не существует. Все дело в том, что напрасно говорят о каких то особых экономических законах, ибо все экономические законы суть только законы психические, в применении к мене товаров и услуг. В самом деле, ведь не происходит же никаких движений и явлений в экономических объектах без того, чтобы они не приводились в движение человеком, сообразно с нуждами и потребностями, которыми, ведь, управляет не иное что, как законы психические. Вообще основные самобытные законы явлений могут быть отнесены только к трем категориям, так как есть только три категории явлений, неподводимых или, по крайней мере, до сих пор неподведенных одни под другие. Это 1) явления и законы мира материального: механические, физико-химические и физиологические, 2) явления и законы психические, к числу которых относятся не только явления и законы логического мышления, но явления и законы проявления чувств, аффектов и страстей, и 3) наконец те, которые я назову крипто-психическими, объемлющие собою явления, которые хотя и коренятся в человеческом духе, но вполне или в значительной степени не подлежат его сознанию; таковы, например, явления и законы строения человеческих обществ или вообще исторические; законы строения языков, лингвистические, и явления и законы художественного творчества, эстетические.

Возвращаюсь к нашим бумажным деньгам. Я получил 1.000 рублей, которые арифметически должны бы, сообразно нашему предположению, что только десятый рубль идет средним числом на заграничные расплаты, составлять 965 рублей. Но я не знаю, применим ли к моим специальным надобностям этот средний расчет, не знаю, не случится ли мне крайняя надобность или просто непреодолимая охота поехать заграницу; тогда почти все эти 1.000 рублей придется истратить заграницей, и из 965 они обратятся в 650 рублей. Не знаю, не придется ли мне сделать, опять-таки по необходимости или по охоте, бoльшие, чем обыкновенно, затраты на покупку заграничных продуктов. Так как в таком положении нахожусь не я один, а очень многие, и притом именно те, которые могут иметь наибольшее влияние на ценность рубля придаваемым ими ему значением, - ибо сила сосредоточенная всегда оказывает гораздо большее влияние, чем сила раздробленная, хотя бы эта последняя и много превышала ее своею численностью, - кредитный рубль должен упасть в своей ценности внутри страны в гораздо сильнейшей степени, чем того требовало вышеприведенное арифметическое отношение. Поэтому ценность нашего рубля и внутри страны скорее приблизится к 81/2 копейкам (по предположению, что каждый рубль имеет среднюю ценность между полноценностью и внешним курсом), чем к 9б1/2 копейкам.

Заметим здесь кстати, что только что приведенными соображениями о значении экономических законов может быть объяснено и то, что сам внешний курс кредитного рубля может упасть ниже, чем бы это следовало по расчетному балансу.

Какова бы ни была действительная ценность нашего кредитного рубля на внутреннем рынке - точно определить ее нет никакой возможности - остается несомненным (если даже и есть излишек в денежных знаках), что при невыгодности торгового баланса непременно должна существовать разность в ценности рубля на внутреннем рынке и в ценности его на рынках иностранных (так называемая курсовая ценность), и что эта последняя ценность всегда будет ниже первой. В этой-то разности и заключается как вся сущность, так и главный экономически вред низких курсов. Вред этот состоит в том, что, как мы видели в нашем гипотетическом примере, за товары, ценностью в 400 миллионов, иностранцы дают своих товаров только на 300 миллионов, т. е., что наши товары, по отношению к заграничным, дешевеют, что за известное их количество дают нам, взамен иностранных товаров, менее, чем бы следовало по действительной стоимости наших товаров.

Если бы это было не так, если бы не существовало этой разницы в ценности денежной единицы на внутреннем и на иностранном рынках, если бы ценность ее и на внутреннем рынке упала до ее курсовой ценности на иностранных рынках, то иностранцы не получали бы никаких премий при покупке наших товаров, как бы ни был низок денежный курс, и мы получали бы за известное количество наших товаров то самое количество товаров иностранных, которое следовало бы получить по действительной нормальной сравнительной их стоимости. В этом легко убедиться из следующего расчета. Пусть ценность кредитного рубля будет и на внутреннем рынке та же самая, что и на иностранных, т. е. пусть рубль, стоящий по заграничному курсу 2 фр. 60 сант., имел бы и внутри России соответственную стоимость, т. е. равнялся бы 65 коп. Пусть нормальная средняя цена четверти пшеницы была бы 10 р. при полноценном рубле, равном 4 фр. При падении рубля до 65 коп., четверть пшеницы вздорожала бы до 15 р. 38 к., ибо условия производства пшеницы остались те же, чтo и прежде, и ей нет резона подешеветь потому только, что рубль подешевел. В таком случае, иностранному купцу, платившему прежде 40 фр. за 10-тирублевую четверть, пришлось бы заплатить те же 40 фр. для промена их на 15 р. 38 к., упавших в цене денег, чтобы купить на них четверть пшеницы. Но если бы ценность кредитного рубля на внутреннем рынке была, как мы выше предположили, 821/2 коп., то четверть пшеницы стоила бы только 12 р. 12 к., и иностранный купец, покупая наши кредитные билеты по заграничному курсу (или получая их за проданный нам товар) употребил бы только 31 фр. 51 сант, и следовательно получил бы барыша или премии8 фр. 49 сант. при покупке каждой четверти нашей пшеницы, и совершенно столько же терял бы наш купец при покупке соответственного количества иностранных товаров.

Из сказанного до очевидной ясности видно:

1. Что невыгодный торговый, или общее, расчетный баланс не только может, но и должен произвести падение цены бумажных денежных знаков.

2. Что сущность и главный вред такого упадка ценности денег, происшедшего вследствие невыгодности торгового баланса, заключается в разности цены денег на внутреннем и на внешних рынках.

3. Эта разность ценности денег имеет своим неизбежным последствием удешевлению товаров внутреннего производства сравнительно с товарами иностранными, обмениваемыми при посредстве разноценной денежной единицы, чтo, в свою очередь, опять усиливает невыгодность баланса.

4. Если упадок бумажной денежной единицы происходит от внутренних причин, т. е. от излишка денежных знаков, то вредные последствия, означенные в пункте 3, проявиться не могут, потому что ценность бумажной единицы на внутреннем рынке не будет стоять выше, нежели на внешних. Этот последний вывод, может быть, требует некоторых разъяснений.

Если вследствие излишества в денежных знаках полуимпериал, стоивший 5 рублей (15 копеек для краткости отбрасываем), будет стоить 71/2 рублей кредитных, товары вздорожают как раз в той же пропорции, но только формально, а не существенно, т. е. как прежде, так и после за полуимпериал будет покупаться тот же куль муки, хотя номинально будет говориться, что этот куль стоит семь с половиною, а не пять рублей. Но заграницей, если торговый баланс в нашу пользу, бумажный рубль, будучи вполне разменным (если не на металл, то на товар), сохранял бы свою полную ценность и стоял бы даже выше чем внутри государства, если б этому не препятствовало то, что иностранный купец имеет всегда возможность за свой полуимпериал получить променом не 5, а 71/2 бумажных рублей. Но на них он покупает однако же то самое количество товаров, которое покупал прежде за 5 и за которое теперь он должен заплатить все те же 5 металлических рублей, или 20 франков. Следовательно, иностранцы не получали бы никакой премии, и за одинаковое с прежним количество русских товаров должны были бы отдавать одинаковое же количество иностранных товаров. Правда, что и при этого рода падении ценности бумажных денег, получающий доход навсегда или на долгое время определенным числом денежных единиц (получающий жалование от казны, проценты с процентных бумаг, доход от долгосрочной аренды) будет в большой невыгоде, но эти невыгоды одинаково относятся как к его заграничным, так и к его внутренним расплатам. Если, например, его семь с половиною тысяч дохода обратятся в пять при путешествии заграницу, то убыток его будет столь же велик и при всех его тратах внутри государства. Те же, которые живут вольным трудом, или получают свой доход по меняющимся уговорным ценам, не понесут никакой убыли ни заграницей, ни внутри государства. Такое явление уже раз было в России, именно во время падения наших ассигнаций Екатерининских и Александровских, о которых мы будем говорить подробнее ниже. Какой бы причине мы ни приписали их падение, с течением времени, в двадцатых и тридцатых годах, одинаковый на них курс установился как внутри, так и вне государства, только расчет стал производиться на другую единицу, приблизительно вчетверо меньшую нежели прежде.

Падение бумажных денег на заграничных рынках должно, поэтому, следовать за внутренним падением их ценности, идти параллельно с ним, и нет никакого резона, по которому бы оно могло сделаться значительнее вне государства, чем внутри его. Единственно чтo в этом отношении возможно предположить, это опасение, что, вследствие нового выпуска бумажных денег и дальнейшего падения их внутреннего курса, прежде окончания начатой коммерческой операции, лицо, ее совершающее, потерпит убыток. Например, продав свой товар за 71/2 бумажных рублей, ему придется отдать за соответственное количество русского товара уже 8 рублей. Но это совершенно в той же мере относится и до внутренних торговых операций, особенно долгосрочных, и, следовательно, такое опасение удешевляет деньги и удораживает товар одинаково как для иностранных, так и для внутренних покупателей.

Таким образом, мы получаем еще один признак, по которому можно заключить о причине падения денежных курсов. Если, при продаже наших товаров заграницу, покупатели получают премию, единственно возможное основание которой есть разница в курсах на бумажные деньги внутри и вне государства (причем внутри курс всегда будет выше), то это верный знак, что все дело зависит от невыгодного торгового баланса, или, по крайней мере, что торговый баланс имеет при этом значительную долю влияния. А в настоящее время никто не оспаривает, что такая премия действительно существует.

III

Установив несомненное влияние торгового баланса на денежный курс; нам остается только рассмотреть, возможно ли поднятие курса, если низкое стояние его зависит исключительно, или даже только отчасти, от невыгодного торгового баланса, какими бы то ни было другими мерами кроме исправления баланса. Невозможность этого ясна и сама по себе, ибо какие бы меры мы ни употребляли для поднятия или упрочения кредитной денежной единицы разменом на металлические деньги, как и каким бы путем мы эти последние ни приобретали, работа наша будет походить на наполнение жидкостью сосуда, у которого постоянно открыт кран, которым она вытекает. Конечно, если мы нальем в него зараз быстро большее количество жидкости, чем сколько ее вытекает из крана, мы можем наполнить сосуд; но ведь только на короткое время. Несмотря на эту очевидность, весьма многие считают возможным возвысить курс наших бумажных денег открытием размена на приобретенные в долг громадные количества драгоценных металлов, при одновременной с этим девальвации, т. е. понижении законом ценности бумажного рубля, или без оной. Надеюсь, что неосновательность этих мнений обнаружится с полною яркостью, если нам удастся доказать, что низкое стояние денежного курса и сопряженный с ним вред не перестанут существовать даже и в том случае, если б у нас не было в обращении ни одного бумажного рубля и не ходило бы никаких других денег, кроме вычеканенных из самого чистейшего золота, при условии, что торговый или вообще расчетный баланс остается по-прежнему невыгодным. Как это ни покажется парадоксальным, это тем не менее истина, подлежащая арифметически строгому и точному доказательству.

Предположим с этою целью, что желания наших экономистов осуществлены сверх всякого мечтания, что волшебством или, как говорится в сказках, по щучьему веленью, все наши тысяча четыреста миллионов кредитных рублей превратились бы во столько же рублей золотом, и что самым торжественным обязательством на веки-вечные безусловно запрещен выпуск бумажных денег, - но что все прочее остается в том же самом положении, как и теперь. Чтo из этого произойдет? Если справедливо, что мы и теперь страдаем излишком денежных знаков, то излишек этот значительно увеличится, ибо неполноценные рубли заменятся полноценными; но так как эти рубли золотые, то в этом беды нет, они уйдут заграницу, доставив нам множество заграничных товаров, дав возможность нашим охотникам до заграничных путешествий исполнить это более дешевым образом и дозволив даже выкупить многие из наших долговых обязательств, т. е. процентных бумаг, находящихся в руках иностранцев. Наконец, настанет желанное соответствие между количеством обращающихся денег и действительною в них потребностью. Но на долго ли? Расчетный баланс, по нашему предположению, продолжает оставаться невыгодным, а в обращении исключительно металлических денег нет ничего, что могло бы заставить изменить характер нашей внешней торговли. Совершенно наоборот, иностранные покупщики, лишившись премии, уменьшат покупку наших товаров в возможной для них мере; наши же заграничные покупки усилятся, ибо они подешевеют при обмене на золото. Рано ли, поздно ли, и тем ранее, чем невыгоднее наш баланс, у нас денег станет не хватать; следовательно, они начнут дорожать. Пропустим промежуточные стадии и прямо перейдем к тому моменту, когда запас нашей золотой монеты, продолжая по невыгодному торговому балансу утекать заграницу, до того уменьшится, что в ней окажется уже очень сильный, очень чувствительный недостаток. Что тогда произойдет? Одно из двух различное, впрочем, только по форме, по видимости, а в сущности тождественное: или монета получит лаж и в полуимпериале будет считаться вместо 5 рублей, например, 8, а товары сохранят свою номинальную стоимость, т. е. что стоило рубль, то и будет продаваться за рубль же, но на полуимпериал будет покупаться больше товара в отношении 8:5; или монета сохранит свое номинальное значение и в полуимпериале будет по-старому считаться 5 рублей, но то, что прежде стоило рубль, будет стоить 621/2 коп. и на полуимпериал будет покупаться больше товара все в том же отношении 8:5. Следовательно, в сущности, в обоих случаях все наши товары подешевеют. Если б этого не случилось, и товары сохранили бы свою прежнюю, не номинальную, а действительную стоимость, то вздорожание денег не достигло бы своей цели; а без выпуска бумажных денег, кроме вздорожания нет другого средства для того, чтобы недостаточное количество их удовлетворяло потребности в обращении. Первый случай в настоящее время мало вероятен, хотя еще в недавнем прошлом именно этот случай имел место. В тридцатых годах у нас внутри государства существовал значительный лаж безразлично и на тогдашние ассигнации, и на серебряную, и золотую монету. Впрочем, иначе и быть не могло, потому что тогда был свободный размен ассигнации на звонкую монету, не в казначействах только или банках, а у всех частных людей. Тогда внутри России синенькая пятирублевая бумажка ходила 6, а одно время даже 6 р. 50 к., красненькая 10?рублевая - 12 и 13, а серебряный целковый 4 р. 80 к. и 5 р. 20 к. и соответственную цену имели четвертаки, двугривенные, пятиалтынные, гривенники и даже пятачки; если товар стоил 4 рубля, то с целкового получалось 80 коп. или 1 руб. 20 к. сдачи. Надо к этому еще прибавить, что лаж этот не был одинаков во всех местах внутри России, но везде был пропорционально наложен как на звонкую монету, так и на ассигнации. Этого ничему иному приписать нельзя как недостатку внутри России денежных знаков для потребностей оборота. В Петербурге и, кажется, в некоторых других торговых городах этого не было, потому, что, при непосредственных и близких сношениях с иностранным торговым миром, цена денег должна была там приближаться к их всемирной цене. Впрочем, некоторый лаж был и там, так как целковый, который по своему внутреннему металлическому достоинству стоил 3 р. 50 к., ходил по 3 р. 60 к. Может показаться удивительным, каким образом стоимость денег могла быть различна внутри одного и того же государства, в столь близких расстояниях, как Петербург и Москва и при принятии денег в казну по определенной таксе: целкового в 3 р. 60 к., а прочих денежных знаков применительно к этому? Как могло случиться, что цена денег, необходимо стремящаяся достигнуть одного и того же уровня, стояла у нас на столь разных уровнях? Весьма просто. Для того, чтобы не только ценность денег, но даже и вода или другая жидкость могли достигнуть одного и того же уровня, недостаточно, чтобы разные местности были соединены между собою каналами; надо еще, чтоб эти каналы были достаточно широки и глубоки и чтобы течение по ним было достаточно быстро. Мне случалось, например, не только слышать, но и читать, что если бы соединить Каспийское море с Азовским, то первое, стоящее на 84 фута ниже, разлилось бы и, залив огромное пространство России, Киргизия и Туркменские степи и низменности Кавказа и Персии, достигло бы одинакового уровня с Азовским. Между тем, на деле, при возможных для рук человеческих и при потребных для нужд человеческих ширине и глубине такого канала, уровень Каспийского моря поднялся бы лишь на несколько вершков, все равно, как если бы в него впала ничтожная новая речка, ибо при пологих берегах этого моря, небольшое увеличение поверхности, соответственное поднятию его уровня, на несколько вершков, поглотило бы увеличившимся испарением прибавившийся приток воды. Так же точно и с ценой денег; недостаток тогдашних средств сношений и сообщений, отсутствие банков, слабое развитие промышленности, представляли столь узкие, мелкое и медленно текучие каналы, что ценность денег не могла придти к одному уровню во всем государстве. Теперь, конечно, каналы эти на столько расширились и углубились, обращение на столько ускорилось, что повторение подобного явления едва ли возможно, так что, при нашем предположении недостатка в звонкой монете, произошел бы, вероятно, не первый, а второй случай, т. е., что монета, сохраняя свою номинальную ценность, измерялась бы все тем же числом рублей и копеек; но соответственно со вздорожанием ее удешевились бы товары и удешевились бы не мнимо, а действительно.

Может быть, это утверждение покажется противоречащим тому, чтo мы говорили несколько страниц выше, доказывая, что при упадке ценности бумажных денег от их излишка действительная цена товаров не изменилась бы, и что то же количество товаров, которое покупалось прежде за полуимпериал, покупалось бы и тогда, несмотря на то, что этот полуимпериал считался бы не в 5, а в 71/2 рублей. Противоречия тут никакого нет, или противоречие только кажущееся, ибо в этом последнем случае действительным мерилом как товаров, так и бумажных денег оставалась бы неизменившаяся ценность металлических денег; в нашем же теоретическом предположении меняется по необходимости эта последняя (внутри государства, конечно). Пример покажет это нагляднее:

1-й случай. В России 1.000 миллионов бумажных денег, ходящих al pari. Куль ржи стoит 5 р., иностранный купец покупает его (если цена эта вообще для него подходящая), отдавая свой полуимпериал за 5 р.

2-й случай. В России удвоилось количество бумажных денег (допуская, что при этом цена их падает пропорционально увеличению их количества) и цена их падает вдвое, куль ржи стоит 10 руб.; но иностранный купец опять-таки покупает его, без убытка для себя, ибо за свой полуимпериал может выменить эти 10 руб.

3-й случай. В России количество бумажных денег уменьшилось вдвое, и цена их вдвое возросла - куль ржи стoит 21/2 рубля; но иностранный купец все-таки его покупает с тою же выгодою для себя, ибо свой полуимпериал может променять на эти 21/2 рубля.

4-й случай. В России 1.000 миллионов золотой монеты. Случай тождественный с первым.

5-й случай. В России количество золотой монеты удвоилось, цена ее уменьшилась вдвое (принимая для примера, что золото не может уходить заграницу, и не употребляется ни на что другое кроме монеты) - куль ржи стоит 10 рублей, т. е. два полуимпериала; иностранный купец покупать не может, потому что не отдаст двух полуимпериалов за то, чтo стоит один (конечно, если его не понуждает голод и невозможность где-либо в другом месте достать хлеба).

6-й случай. В России количество золота уменьшилось вдвое и цена его возросла вдвое, на полуимпериал покупается два куля ржи. Иностранный купец покупает с жадностью, ибо хлеб обходится ему вдвое дешевле.

Во втором и в третьем случаях было, следовательно, вздорожание и удешевление только кажущееся, мнимое (хотя для некоторых внутри государства оно может быть и действительным); в пятом и шестом случае вздорожание и удешевление действительное (хотя внутри государства для некоторых оно может быть также только мнимым).

Разъяснив все представившиеся нам недоразумения, посмотрим, в каком очутимся мы положении по отношению к внешней торговле, при исключительно золотой монете, ставшей редкою в государстве, вследствие продолжавшегося и после введения ее невыгодного торгового баланса, и, для большей очевидности, допустим существование лажа. Четверть пшеницы, стоившая при нормальной цене золота 10 рублей, и теперь номинально стоила бы не более как полуимпериал с четвертью т. е. 25 франков, и иностранный купец, покупая нашу пшеницу, получил бы на каждую купленную им четверть 15 франков премии, а между тем за то количество иностранного товара, которое, при нормальной цене, соответствует четверти пшеницы, мы попрежнему платим 40 франков, т. е. целые два полуимпериала, которые мы называли бы 16 рублями. Следовательно, в сущности, наше положение оставалось бы все тем же, как и при низком курсе бумажных денег, существующем в настоящую минуту. Итак странный, по видимому, парадокс, что при невыгодном торговом балансе курс необходимо и неизбежно будет невыгоден и низок совершенно независимо от того, какая в стране денежная система, бумажная или металлическая, есть несомненная истина.

Различие при бумажной и золотой монете будет только чисто внешнее, кажущееся, не существенное. Именно, при бумажных деньгах и внутренняя и внешняя их ценность будет стоять ниже нормальной, так сказать ниже единицы, но первая дробная величина будет всегда выше второй; при металлической монете внутренняя ценность ее поднимается выше нормальной, будет выше единицы, а внешняя ценность будет как раз равна единице; но в обоих случаях будет существовать разность, а в ней-то все и дело, и, смотря по обстоятельствам, эта разность при металлических деньгах может быть даже больше, чем при бумажных. Все это, повторяю, конечно, при невыгодном торговом балансе.

Но, возразят нам, предположено ваше невозможно; если цена золота так возрастет в стране, то оно непременно станет притекать туда извне, так что недостатка в этом металле быть не может, и цена придет к одинаковому во всем свете уровню или, лучше сказать, никогда не может подняться значительно выше этого уровня. Чистое заблуждение. Мы уже имели случай сказать, что и для цены денег и для жидкостей, чтобы придти к одному уровню, необходима достаточная ширина, глубина и быстрота течения проточных канав, а в разбираемом нами случае и вовсе никаких канав нет: они засыпаны, заколочены и забиты невыгодным торговым балансом. В самом деле, мне известны только четыре канала, которыми золото (или вообще драгоценные металлы) могли бы притекать в страну. Это: 1) внешняя торговля при выгодном торговом балансе; 2) прилив заграничных капиталов для устройства разных промышленных предприятий; 3) покупка процентных бумаг, и наконец 4) займы. Каким же из этих путей потечет золото?

1) Баланс невыгоден: покупается на бoльшую сумму, чем на какую продается, - следовательно, не притекает, а только утекает золото. Но удешевление продуктов и вышеупомянутая премия увеличат вывоз. В некоторой степени, конечно; однако ж в достаточной ли? Ведь премия и теперь существует, однако, не исправляет баланса, почему же предполагать, что она исправит его тогда? Не забудем притом, что увеличение разницы в цене денег на внутреннем и на заграничных рынках выражается в возрастании количества наших товаров, требующемся для обмена на то же количество товаров иностранных, в чем собственно премия и заключается, и что, следовательно, невыгодность баланса все увеличивается и увеличивается, т. е., что по количеству отпуск (конечно, при всех прочих равных обстоятельствах) увеличивается, а привоз уменьшается, а по ценности отпуск уменьшается, а, привоз увеличивается, чтo одинаково невыгодно.

2. При нашей гипотезе высокой цены золота, по видимому, должен бы быть очень выгоден прилив заграничного сравнительно более дешевого золота для промышленных предприятий, а потому и должен последовать в огромных размерах. Но выгода эта только кажущаяся. Конечно 100.000 рублей в 20.000 полуимпериалах как бы разбухают при принятом нами примерном курсе 8:5 - во 160.000 рублей, т. е., что на 100.000 можно делать столько же, как при нормальных обстоятельствах на 160.000 (однако же, исключая все то, чтo пришлось бы выписывать из-за границы). Но за то ведь и при продаже продуктов за сумму, на которую прежде отпускалось пять пудов, аршин и пр., надо будет отпускать восемь пудов, аршин и пр. Где же выгода?

3. При покупке процентных бумаг должно отличать два случая, именно: цена этих бумаг уподобится или цене денег, или цене товаров. В первом случае билет, рента или акция, приносящие 5 р. процентов и стоившие 100 руб., т. е. 20 полуимпериалов, принимаемых за 5 р., будет стоить также 20 полуимпериалов, стoящих по 8 р. и процентов он будет приносить все же один полуимпериал. Во втором случае, сторублевый билет будет стоить всего 121/2 полуимпериалов, но и приносить процентов только 3 р. 121/2 к., т. е. цена капитала и процентов одинаково уменьшится в отношении 8:5, и опять ни в том, ни в другом случае выгоды - никакой.

4. Займы, конечно, и тогда будут возможны, но проценты по ним придется уплачивать не из другого какого источника, как из самого же занятого капитала, и скоро придется опять занимать, чтo все может только увеличивать невыгодный баланс.

Итак, золото, несмотря на высокую его ценность, при невыгодном балансе, не может и не будет притекать.

Само собою разумеется, что все изложенные нами последствия еще скорее обнаружатся, если для обращения наших кредитных билетов в золотую монету мы должны, вместо фантастически волшебного дара, прибегнуть к реальному займу, ибо уплата за него процентов только ускорила бы неизбежный отлив золота и усилила бы невыгодность расчетного баланса.

Но одним парадоксом мы не ограничимся, а принуждены высказать еще и другой. При невыгодном торговом балансе не только замена бумажных денег золотыми, хотя бы при содействии волшебства, не избавит нас от невыгодного денежного курса, т. е. от самой вредной сущности его, но и всякие попытки возвысить ценность наших теперешних бумажных денег уменьшением их количества неизбежно ухудшат этот курс, т. е. опять усилят то вредное влияние, которое он оказывает на нашу внешнюю торговлю. Мы видели, что сущность этого вреда заключается в разнице между ценностью или курсом денег на внутреннем и на внешнем рынках, ибо от этой разницы единственно и зависит премия, получаемая иностранными купцами при покупке наших произведений, премия, выражающаяся, в сущности, в том, что мы получаем в обмен на наши произведения меньшее, чем бы следовало, количество иностранных товаров. Мы доказали выше, что если упадок ценности бумажных денег на внутреннем рынке может зависеть от излишка их в обращении, то ценность их на внешнем рынке обусловливается самостоятельно, совершенно независимо от этой причины, торговым балансом. Если, следовательно, изъятием некоторого количества бумажных денег из обращения мы поднимем их ценность на внутреннем рынке, то это не повлияет на внешнюю их ценность, и, следовательно, разность между обеими ценностями возрастет, а с нею возрастут и все вредные ее последствия. Конечно, можно утверждать что возвышение ценности денег на внутреннем рынке не останется без влияния на возвышение ее и на иностранных рынках, и мы этого не отрицаем; но это, так сказать, отраженное действие на внешний курс не может быть равным прямому действию на внутренний курс, и потому разность между ними все-таки возрастет.

Это важное условие как бы сознается теми экономистами, которые рекомендуют так называемую девальвацию нашего кредитного рубля присвоением ему уменьшенной ценности законом, уравнением ее законодательным путем с курсовою ценностью. Так как правительство во всех своих получениях признает бумажный рубль за действительный, то этим оно, конечно, содействует в известной мере увеличению его ценности на внутреннем рынке, а принимая рубль по курсу, оно его понизит, по-видимому, до заграничного уровня. Но не говоря уже о временных неудобствах, сопряженных с этою мерой, и девальвация не может ничему помочь при существовании невыгодного баланса. Для доказательства рассмотрим это несколько подробнее.

Если справедливо, как мы доказали, что главнейшее, существеннейшее зло низкого денежного курса заключается в сопровождающей его разности цены денег на внутреннем и внешнем рынках, то как бы ни упала ценность денег сама по себе, но если при этом она будет стоять на одном уровне внутри и вне государства, вредное влияние низкого курса на международный обмен товаров, на внешнюю торговлю, на поездки путешественников заграницу и т. п., было бы устранено. Остался бы, конечно, тот вред, который сопровождает самый процесс падения ценности денег (уменьшение государственных доходов, жалованья, получаемого чиновниками, убытки кредиторов, несправедливые выгоды должников и т. п.). Но по истечении некоторого времени, с установлением новой денежной единицы, этот вред прекращается, и все мало помалу снова входит в обыкновенный порядок. Подобное явление раз уже было пережито Россией. Ассигнации, выпущенные Екатериной и потом Александром, упали к двенадцатому году до четверти своей цены. Конечно, экономисты приписывают и это падение наших бумажных денег исключительно излишнему их количеству, значительно превосходившему потребность в денежном обращении. Не отрицая, что это действительно имело свою весьма значительную долю влияния, так как промышленность тогда была очень слабо развита, а в главной, земледельческой, при крепостном праве, никаких денежных расчетов не требовалось, тем не менее, однако, и тогда действовала на это положение еще другая причина, т. е. невыгодный торговый баланс. В этом можно убедиться из следующих фактов. Продолжительная, непрерывная заграничная война действует на расчетный баланс таким же точно образом, как и большое число путешественников, проживающих свои деньги заграницей, но только в гораздо сильнейшей степени. Не только все жалованье, получаемое военными, истрачивается заграницей, но и все содержание сотен тысяч людей и лошадей составляет громадный заграничный расход, особливо, если война ведется в союзных землях или в странах с дружественно расположенным населением, где ни солдаты, ни лошади не могут содержаться на счет обывателей, а при таких именно условиях и велись все наши тогдашние войны, не исключая даже и турецких. Сверх того, во все время присоединения нашего к континентальной системе и торговый баланс, в тесном смысле этого слова, не мог быть в нашу пользу, ибо вывоз наших громоздких товаров, происходивший тогда только морем, был почти приостановлен, а ввоз дорогих предметов роскоши, которые, при отсутствии почти всякой обрабатывающей промышленности, - тогда они только и привозились из-за границы, - все-таки продолжался чрез сухопутную границу. Но с заключением мира многие обстоятельства повернулись в нашу пользу. Во-первых, с Франции была получена значительная по тому времени контрибуция; наши сырые продукты получили сбыт и, в неурожайный для Западной Европы 1817 год, вывоз хлеба достиг громадных размеров, который был превзойден только уже в самое последнее время; наконец, строгая охранительная система, введенная графом Канкриным, сильно повернула торговый баланс в нашу пользу и положила начало нашей фабричной промышленности, а с дозволением частным лицам добывать золото в Сибири на казенных землях и с открытием золотых россыпей стало добываться огромное по тому времени количество этого драгоценного металла. Все это приостановило дальнейшее падение бумажных денег.

Поднялись ли они значительно под влиянием этих благоприятных обстоятельств, т. е. с одной стороны выгодного торгового баланса, а с другой, развития промышленности, потребовавшей большого количества денежных знаков, об этом фактически судить невозможно, так как принятие вчетверо упавшего ассигнационного рубля за денежную единицу (чтo произошло постепенно и, так сказать, само собою) и открытие размена по этой низкой цене сделали возвышение бумажного рубля невозможным, ибо, очевидно, что он не мог стать выше той цены, которая была определена разменом. Бумажные деньги, которые суть только заменители звонкой монеты, не могут же стать выше того, чтo они собою заменяют. Впрочем, кажется, что они несколько и возвысились, ибо ассигнационный рубль, считавшийся за 1/4 серебряного рубля, при восстановлении этого последнего в значении денежной единицы был принят в 2/7 рубля. Если за сим ассигнационный рубль и возвышался в цене, как это было в тридцатых годах, то, при свободном размене, это возвышение могло происходить не иначе как параллельно со звонкою монетой, чтo и называлось тогда лажем. Но пока для нас важно то, что упавшая до 1/4 своей первоначальной цены денежная единица установилась и приняла одинаковую ценность как на внутренних, так и на заграничных рынках, и когда это случилось, то прекратилось и всякое невыгодное влияние упавшей денежной единицы при внешней торговле и вообще при заграничных денежных расчетах. Ассигнационный рубль не считался меньшею долей серебряного заграницей, чем в России. На это нельзя возразить тем, что ассигнационный рубль вовсе не был известен за границей, так как в то время вывоз ассигнаций заграницу был запрещен. Чтобы судить об этом, достаточно того, что ассигнационный рубль служил для расчета, и что размен происходил по раз определившейся норме.

Это уравнение внутренней и внешней ценности бумажных денег обыкновенно приписывают именно установленному законом уменьшению монетной единицы соответственно ее действительному курсу, так называемой девальвации, и видят в этой девальвации средство упрочения денежной единицы, которое и доставит будто бы возможность к открытию размена на звонкую монету. Но, очевидно, что следствие принимается здесь за причину. Выгодный торговый баланс уравнивание ценность денег на внутреннем и внешнем рынках, возвышая последнюю до уровня первой, от чего в свою очередь эта еще возвышается, так сказать, чрез отражение, а та опять ее догоняет и т. д., ибо самая разница между ними, как мы видели, производится не иным чем, как именно невыгодным торговым балансом. При невыгодном балансе это уравнение произойти не может, как бы ни девальвировали, как бы ни уменьшали ценность денежной единицы на внутреннем рынке, также точно как никогда при этих условиях не удастся открыть размен на продолжительное время. В самом деле, что же мы выиграем, если, сообразно с заграничным курсом, примем наш теперешний кредитный рубль за 65 коп. или, чтo то же самое, оставив за ним название рубля, т. е. нашей денежной единицы, действительный металлический рубль будем считать за 1 руб. 54 коп., и, сделав заем, откроем размен сообразно с этим новым значением рубля. На одно мгновение, но только на одно, установится равенство между обеими ценностями новой нашей бумажной единицы - внутреннею и внешнею; но затем если мы будем все продолжать вывозить товаров на 300 миллионов (как в приведенном нами гипотетическом примере), все равно старых или новых рублей, а ввозить на 400, то опять произойдут те же результаты, на которые мы указали выше. Опять внешняя ценность нового рубля обратится в три четверти внутренней его ценности, и поэтому опять за известное количество наших товаров, мы будем получать меньшее, чем бы следовало, количество вымениваемого заграничного товара; следовательно, придется прибегнуть к новой девальвации, и так до бесконечности.

IV

Из всего изложенного явствует, что невыгодный торговый баланс составляет самостоятельную причину понижения денежного курса, независимую от того, излишек или недостаток у нас денежных знаков, бумажная или металлическая у нас денежная система, принимает ли у нас закон за денежную единицу номинальную величину или действительную, определяемую курсом, и что никакими операциями непосредственно действующими на изменение внутренней ценности наших денежных знаков мы не только ничего не можем сделать для изменения ее внешней ценности, но, возвышая первую, необходимо увеличим разность между тою и другою и усугубим проистекающий от того вред при наших международных экономических расчетах. Напротив того, исправив торговый баланс, мы тем самым избавимся от всех зол, сопровождающих падение денежного курса, даже тех, которые проистекают от причин внутренних, т. е. от излишка неразменных денежных знаков, если бы таковой и существовал. С восстановлением выгодного торгового баланса, драгоценные металлы должны начать притекать из заграницы, получаемые из собственных рудников перестанут уходить, и размен сам собою откроется, потому что потребность в нем будет очень малая, как это и было у нас до Крымской войны. При совместном существовании металлических и бумажных денег, как от возвышения курса этих последних, так и от прилива новых металлических денег может действительно оказаться излишек в .денежных знаках, если б его даже прежде и не было, и тем в сильнейшей степени, если он существовал и прежде; но излишек этот будет постоянно поглощаться, стекаясь в банках за дешевые проценты, .причем он и может быть уничтожен консолидированием по низкому проценту. Таким образом, очевидно, что во главе всего этого дела стоит торговый или расчетный баланс, которым единственно и исключительно оно решается к выгоде или к невыгоде страны.

Но каким же образом согласить этот вывод с тем мнением, которое установилось о торговом балансе в политической экономии, совершенно отвергающей его значение, или, по крайней мере, отводящей ему самое ничтожное место, и то как бы нехотя, как бы поступаясь чистою теорией в угоду близорукой практике. Две противоположные истины рядом стоять не могут: или наш вывод ложен, или экономическая теория в чем-нибудь да ошибается. Из этого проистекает необходимость не довольствоваться прямым и непосредственным доказательством, хотя бы и самым строгим, нашего взгляда, что мы уже сделали, но открыть слабое место, логическую ошибку, Ахиллесову пяту в теории наших противников. Тогда только доказательство может считаться полным. Ошибку эту, кажется нам, отыскать не трудно. Учение о торговом балансе было введено школой меркантилистов: они доказывали его известным образом; это доказательство было опровергнуто экономистами, но опровержение этого доказательства они приняли за опровержение самого учения о торговом балансе, между тем, как очевидно, что одно из другого вовсе не следует. Оставалась возможность, что хотя доказательство и было ложно, но доказываемое было тем не менее совершенно справедливо, и что нужно было только представить его в другом свете, привести в пользу его иные доказательства. Так оно по нашему и есть. Меркантилисты, основываясь на некоторых свойствах присущих драгоценным металлам, как например, на их почти полной неуничтожимости, на возможности продолжительного их сбережения без уменьшения их достоинства, на возможности капитализировать их, чего почти все другие произведения не допускают, и т. д., утверждали, что драгоценные металлы составляют единственное богатство, между тем, как все прочие вещи или товары суть только полезности. Чтобы государству стать богатым, надо, следовательно, всеми мерами стараться привлекать к себе золото и серебро и всеми мерами препятствовать выходу их из страны. Но так как существуют только два источника добывания драгоценных металлов, именно: недра природы, откуда они добываются разработкой рудников или россыпей, и заграничные страны, откуда они добываются торговлей, то рудники должны разрабатываться даже и тогда, когда это приходится в убыток, а торговля должна вестись так, чтобы за излишек ценности отпускаемых товаров получать приплату золотом или серебром, чтo и составляет выгодный торговый баланс, т. е. единственно разумную цель торговли, так как только такая торговля увеличивает богатство государства, а торговля с противоположным результатом уменьшает его.

Но так как обработка сырых произведений значительно увеличивает их ценность, то появляется необходимость содействовать ввозу сырых произведений и вывозу обработанных всеми находящимися в руках правительства мерами. Опровергнуть такое понятие о богатстве и теоретически и практически было не трудно, и как раз тут подвернулся пример Испании и Голландии, приводимый во всех учебниках истории. Конечно, драгоценные металлы не составляют единственного богатства, и поэтому нет ни надобности, ни пользы все копить и копить их; конечно, богатство могут составлять и все другие полезные предметы, конечно, золото и серебро суть такие же точно товары, как и все прочие предметы природы или добытае человеком полезные вещи. Но не вопреки общему с другими товарами свойству драгоценных металлов и не по каким-либо особенным, специально принадлежащим им качествам, а именно потому, что они составляют такой же товар, как и остальные полезные человеку предметы, которые могут быть добываемы и обрабатываемы, и для драгоценных металлов должен существовать и существует торговый баланс.

Все полезные человеку вещи имеют двоякого рода ценность: ценность меновую и ценность потребительную. По меновой ценности все товары равны между собою, или точнее, для всякого товара существует экономический эквивалент, пропорционал или пай, которые равнозначущи между собой, заменяют один другого при обмене, точно так как химические эквиваленты заменяют друг друга при разложении и составлении тел. С точки зрения меновой ценности, конечно, не может быть никакого баланса, ибо ни один такой эквивалент не дается даром, а всякий заменяется другим вполне ему равноценным товаром, и при мене, в нормальных конечно условиях (мы видели, что этот экономически пай для одних возрастает выше нормы, для других же уменьшается), нет ни выгоды, ни убытка. Но будет совершенно другое с точки зрения ценности потребительной. Тут ни один товар не заменяется другим, или замещается однородным в более или менее слабой степени, и ни один товар не равнозначущ другому. Соблазненные высокою ценой (меновая ценность) сахара, мы весь его сбудем за границу и получим в обмен пожалуй большее, чем бы следовало, количество чая, кофе или какао; но чтo мы будем с ними делать, когда даже и в прикуску их будет пить не с чем? Мы значит торговали с невыгодным балансом на сахар. Еще хуже торговать при невыгодном балансе на хлеб, чтo значило бы обрекать себя на голодную смерть, или по крайней мере на истощение. Но драгоценные металлы, говорят экономисты, точно такой же товар, как и все остальные. Совершенно справедливо, и потому они имеют свою, специально им присущую, потребительную ценность, ничем другим вполне незаменимую. Эта потребительная ценность драгоценных металлов заключается в том, чтобы служить мерилом всех меновых ценностей, служить средством для определения тех экономических или торговых эквивалентов, о которых мы говорили. Если их не хватает для этого или и вовсе не остается внутри страны, откуда они ушли именно вследствие невыгодного торгового баланса на золото и серебро, то приходится их чем-нибудь заменять (как хлеб, например, древесною корой, сено - опилками, корой, жжеными желудями, морковью, ячменем или цикорием), а до сих пор другого заместителя, кроме бумажных денег, неизвестно. Но бумажные деньги, именно потому, что они заместители такого предмета, который служит к измерению меновых ценностей, могут сохранить свою цену только в том случае, когда могут быть промениваемы, если не на драгоценный металл, чтo невозможно сделать за неимением оного, то по крайней мере на товар. Теряя в известной мере эту способность при продолжительном существовали невыгодного торгового баланса, они непременно теряют в той же мере свою ценность, ибо в этой разменности на товары заключается последнее их обеспечение на заграничных рынках. Между тем, на рынках внутренних они имеют еще и другое обеспечение - доверие к государству. Если вследствие этого их внутренняя ценность стает выше внешней, то торговля происходит как бы при посредстве фальшивых мер и весов, фальшивых в том смысле, что при покупке иностранцы заставляюсь нас употреблять гири одного веса и намеривают много нашего товара, а при продаже нам своего товара взамен полученного употребляют гири другого веса и намеривают мало товара. Если принимать внутреннюю ценность нашего рубля за среднюю между его номинальною ценностью и иностранною курсовою в 65 копеек, эта внутренняя ценность рубля равнялась бы 821/2 копейкам. Эта разность в ценах заставляет нас торговать с постоянным убытком в 27% (65:82,5=100:127).

Не могу окончить этого рассуждения, не указав еще на одно странное противоречие. Отвергают торговый: баланс на том основании, что даром ведь никто ничего не даст, и что следовательно при торговле происходит безобидный обмен равно стoящих ценностей. Но если и согласиться с этим, то из этого не следует, чтобы драгоценные металлы не могли утекать из страны в излишестве, даже до совершенного истощения их запаса, ибо невыгодный торговый баланс, в тесном смысле этого слова, в том именно и состоит, что драгоценные металлы утекают из страны. Это факт обозначаемый словами "невыгодный торговый баланс". Возможность факта отрицать нельзя, да никто его, кажется, и не отрицает: различие мнений состоит лишь в оценке этого факта, в признании и отрицании его невыгодности. Между тем, экономисты, еще в большей степени, чем остальные люди, признают за одними драгоценными металлами способность служить мерилом ценности, и не хотят ничего знать об их заместителях, бумажных деньгах, видя в них всегда и везде абсолютное зло. Если б они говорили: "при торговле меняют всегда равноценные ценности, следовательно убытка тут быть не может; могут, правда, уйти из страны драгоценные металлы, но это не беда, мы их заменим бумажными деньгами", пожалуй с оговоркой: "при строгом наблюдении, чтобы не было в них излишка", - это было бы последовательно и логично, хотя, может быть, и несправедливо; но логично ли признавать безвредность факта и потому допускать его, и в то же самое время признать вредность его неизбежных последствий и потому не допускать их? Так называемый невыгодный торговый баланс есть именно уплыв драгоценных металлов из государства: это не беда, напрасно это считается невыгодным; но для обмена ценностей необходимо мерило ценностей, деньги; единственный доселе известный заместитель настоящих металлических денег суть деньги бумажные; но их ни в каком случае не допускают, всегда признавая за зло. Очевидно, что для составления такого невозможного силлогизма должны быть какая-нибудь особые причины, вынуждающие к этой нелогичности.

Первая часть силлогизма построена на одних основаниях, именно на антимеркантильной теории (мы показали уже в чем заключается ошибочность, или, лучше сказать, односторонность ее); вторая часть построена на совершенно других данных, красноречие которых показалось столь внушительным и грозным, что обе части не сопоставлены между собою, а из противоречия их выпутывайся как знаешь. Конечно, бумажные деньги имеют многие присущие им недостатки, которых мы вовсе и не думаем отвергать; но тем не менее они не только доставляют весьма выгодный ресурс в крайних обстоятельствах, но даже и вне их могут предоставить значительные выгоды, как самый дешевый изо всех видов кредита, который, как и все на свете, может быть не только употребляем, но и злоупотребляем, чтo не составляет какой-либо особенности бумажных денег. То устрашающее красноречие, которое заставило так возненавидеть бумажные деньги, основано не на общих, так сказать теоретических, их свойствах, а на исторических примерах, главным образом на участи их постигшей, на гибельных последствиях, произведенных ими во времена первой французской революции. Но ошибочность выводов, делаемых из этих примеров, состоит в том, что не всем бумажным деньгам приличествует одна и та же мерка. Металлические деньги, если они равны по весу, везде и всегда качественно равны между собою, какой бы на них ни стоял штемпель; но бумажные деньги весьма различного достоинства, смотря потому, кем, где, когда и при каких условиях они выпущены. Между ними могут быть очень хорошие, почти равнявшаяся по своему достоинству металлическим деньгам, и совершенно никуда не годные. Ведь они основаны на кредите, и сколь различно качество кредитов, столь же различно качество бумажных денег, и это независимо от выпущенного их количества. Это не новость и всем хорошо известно, но тем не менее это упускается из виду, когда говорят об ужасах, сопряженных с бумажною денежною системой. Действительно, французские ассигнации во время революции повергли страну в полное финансовое расстройство и банкротство, но не потому только, что были выпущены в излишнем количестве, а потому, что они, по самой сущности своей, по характеру обеспечения, под которое они были выпущены, ровно никуда бы не годились, если бы даже количество их не было чрезмерно. Как известно, обеспечением им служили конфискованные имущества эмигрантов и духовенства. Эти ассигнации были так сказать разменны только на эти имущества. Но многие ли верили в прочность тогдашнего порядка вещей? Торжество иностранных войск, восстановление Бурбонов, возвращение эмигрантов в пылу победы и мщения, не грозили ли возвращением конфискованного их прежним владельцам? Чтo же могли значить такие бумажные деньги, даже если бы в них и не было излишка?

Но и все другие причины, могущие влиять на понижение ценности денег, соединились тогда, чтоб их уронить. Низкий курс ассигнаций, прямо проистекавший от их необеспеченности, вынуждал все к большему и большему их выпуску, а совершенный упадок промышленности и торговли уменьшал потребность их для внутреннего обращения: осталась лишь одна потребность правительственная.

Но почему же не обратить внимания на недавний противоположный пример Северо-Американских Штатов, так отлично справившихся со своими гринбанками? И тут выпуск был чрезмерный, потребность в денежном обращении была ослаблена, торговый баланс невыгодный, ибо отпуск да и самое производство главного предмета вывоза, хлопчатой бумаги, прекратился. Но основание ценности американских бумажных денег, т. е. доверие к ним, никогда серьезно не подвергалось сомнению, ибо победа Северных Штатов была в сущности только вопросом времени; а с этою победой они совершенно упрочивались, оставались лишь побочные, второстепенные, а не существенные причины их низкого курса: излишний выпуск, временный застой промышленности и невыгодный торговый баланс, которые и были устранены разумною экономическою политикой, верно понявшею в чем именно заключается узел вопроса. Возобновление хлопчатобумажного производства и строго охранительный тариф обратили торговый баланс в пользу Штатов и быстро подняли ценность бумажных денег, так что с излишком их выпуска, который в Америке был во всяком случае действительным, а не мнимым, не предстояло никакого труда справиться. Едва ли кто станет спорить, что русские бумажные деньги, по внутреннему их достоинству, определяемому характером того кредита, того доверия, на котором они основаны, относятся к тому разряду, к которому принадлежат американские, а не французские революционные ассигнации; что упадок курса наших бумажных денег зависит от причин побочных, а не существенных. Но так как наш торговый баланс не выгоден, - а мы доказали, что при таком состоянии баланса даже и в том случае, если бы был кроме того и излишек денежных знаков, без устранения невыгодного баланса, уменьшение в количестве бумажных денег может скорее испортить, чем исправить дело, - то очевидно, что и нам для излечения нашего экономического недуга ничего не остается как обратиться к тому же способу лечения, который так быстро и радикально помог Американцам. Но выставляя на вид пример Америки, говорящий в пользу нашего мнения, мы не должны упускать из внимания пример Италии, говорящий, по видимому, против нас. Не далее как в 1880 году, Итальянское правительство положило открыть размен бумажных денег, имевших до того времени принудительный курс. Для этого оно сделало заем 640 миллионов франков и постепенно выкупило на 600 миллионов бумажных денег. Оставшиеся затем в обращении 350 миллионов стали ходить al pari, т. е. операция вполне удалась. Но весь вопрос в том, был ли во время производства этой операции торговый баланс невыгоден для Италии, и зависело ли падение курса бумажных денег от невыгодности баланса? Ничего подобного не было, бумажные деньги упали не более как процентов на 10, так что различие это было ничтожно для образования премии в пользу покупателей итальянских товаров. Как мала эта разница, видно, между прочим, из того, что она даже меньше той, которая существует в ценности обоих металлов, употребляемых на чеканку монет, так как в настоящее время считается, что цена серебра на 16% ниже цены золота. Посему и в Италии должны были, при установлении размена, принять меры, чтобы дешевейший металл не вытеснил собою более дорогого. Из истории самого хода операции видно какое тщательное внимание было обращаемо итальянским министерством на состояние торгового баланса Италии. Оно почло несвоевременным приступить к задуманной им мере в начале 1880 года, потому что неурожай 1879 года заставил итальянцев выпустить из страны на 200 миллионов франков драгоценных металлов для покрытия экстренного ввоза хлеба. Если бы невыгодный торговый баланс был обыкновенным и постоянным явлением в Италии, то нечего было бы на это обращать внимания. Но, в течение того же года, усиленный отпуск некоторых произведений склонил весы на сторону Италии, и тогда было признано возможным приступить к означенной операции. Этот счастливый для Италии оборот был произведен преимущественно чрезвычайно усилившимся отпуском вин во Францию, который сделался в последнее время явлением постоянным, между тем как еще в недавнее время итальянские вина очень мало требовались заграницу. Причина этого явления заключается в огромных убытках, понесенных французским виноделием от филлоксеры, уничтожившей в этой стране уже более полумиллиона гектаров виноградников, заразившей и более или менее уменьшившей урожаи еще на таком же пространстве. Франция нуждается во ввозе иностранных вин как для собственного употребления, так еще более для вывоза, причем, конечно, ввезенные в нее вина переделываются на новый лад. Кроме этого, Италия обладает несколькими предметами вывоза, стоящими вне всякой конкуренции, которых, при всем известной итальянской бережливости и даже скупости, достаточно для того, чтобы направить баланс в ее пользу, не смотря на относительную бедность страны. Эти предметы суть сера и оливковое масло, которых сбыт настолько обеспечен, что Итальянское правительство сочло возможным сохранить на них вывозную пошлину. Сера, требование на которую для приготовления пороха, для лечения виноградной болезни (оидиума), а главное, на приготовление серной кислоты, огромно, - сера составляет совершенную монополию Италии; оливковое же масло, хотя в значительных количествах добывается еще в южной Франции и в Греции, далеко не может удовлетворить всех требований на этот предмет. Усиленный вывоз вина должен продолжаться и на будущее время, так как Франция обращается за ним не только к соседней Италии, но даже и к Румынии. Упомянем еще о значительных количествах шелка, риса, скота и молочных продуктах (пармезан), вывозимых из северной Италии, о значительных количествах фруктов, апельсинов, лимонов и других, о ранних овощах, которыми теплый климат Италии позволяет ей снабжать самым дешевым способом Швейцарию, Германию и отчасти Францию. Но кроме этих продуктов, подлежащих более или менее точной таможенной оценке, Италия имеет такой источник прилива иностранных денег, который не может быть усчитан никакою статистикой, это огромный прилив путешественников изо всех стран Европы и даже из Америки, и притом именно путешественников богатых, тратящих много денег. Италия привлекает их более, чем какая другая страна своим благорастворенным климатом, играющим в настоящее время такую большую роль в лечении разного рода болезней, преимущественно грудных; своею историческою славой, выражающеюся в великолепных архитектурных и скульптурных остатках древности; первостепенными художественными произведениями нового искусства, наполняющими музеи, храмы и дворцы; наконец, феноменальными явлениями природы, каковы извержения Везувия. Сверх всего этого, Италия продолжает до сих пор быть религиозным центром 200 миллионов католиков. В былое время, это последнее обстоятельство заставляло притекать в Италию огромные капиталы, которые застыли и отвердели в ее храмах и дворцах; но и теперь еще французские, испанские, бельгийские, американские и даже славянские паломничества, искренние и демонстративные, и динарий Св. Петра, доставляют Риму десятки миллионов франков, которые расходуются в Италии.

V

Рассмотрев вопрос с разных сторон, мы можем признать установленным положение, что невыгодный торговый, или, точнее, расчетный баланс не только может, но должен иметь своим неизбежным последствием относительное понижение курса не только бумажных, но и каких бы то ни было денег; что при существовании невыгодного торгового баланса, хотя бы совместно с ним существовали и другие причины, стремящиеся понизить курс бумажных денег, устранение этих последних причин не только не может повысить курса, но должно еще усилить его невыгоды. А далее, так как существование излишества денежных знаков в России, по меньшей мере, сомнительно, невыгодный же баланс есть факт неоспоримый, то нет и не может быть иных средств исправить наш денежный курс как исправление торгового баланса в нашу пользу. Нам предстоит после этого рассмотреть, в чем именно могут заключаться эти средства.

Этому перечислению отдельных мер, перечень которых, как само собою разумеется, не может быть полным, мы предпошлем некоторые общие соображения, которые должны установить правильную точку зрения на этот предмет и таким образом определить характер этих мер. Из двух возможных путей перетянуть баланс на нашу сторону: усилить отпуск до той степени, чтобы он пересилил ввоз или даже только сравнялся с ним, или сократить этот последний до уравнения его с отпуском, мы считаем первый совершенно недостижимым по общим и специальным условиям, в которых находится наша страна и по характеру ее производительных сил. Все это можно выразить в немногих положениях, частью дополняющих, частью ограничивающих друг друга.

1. Страны очень обширные, с большим разнообразием климата и почвы, не имеют ни надобности, ни возможности вести очень обширную внешнюю торговлю. При этом условия для усиления ввоза в них вообще благоприятнее условий для усиления вывоза, в особенности если это страны по преимуществу земледельческие, с слабым развитием фабричной промышленности.

2. С увеличением народонаселения таких стран, условия вывоза становятся все хуже и хуже.

3. Только обладание совершенно специальными продуктами почвы и климата может дать такой стране возможность значительно развить свой вывоз.

4. Промышленность обрабатывающая возникает сама собою только в стране с густым народонаселением, с большим запасом концентрированных капиталов и старыми просвещением и культурой.

5. Сырые произведения, непосредственно потребляемые, а не служащие материалом для дальнейшей обработки и не составляющие предметов роскоши, имеют строго определенную границу в количестве своего сбыта, тогда как произведения промышленности обрабатывающей и предметы роскоши имеют своею границей только платежные средства покупателей.

Не трудно доказать все эти положения и вместе с тем показать, что все поименованные условия сложились для России неблагоприятно, если считать неблагоприятным относительное усиление внутренней и ослабление внешней торговли.

В самом деле, торговля всего земного шара по необходимости внутренняя, все избытки одной страны поглощаются другими; следовательно, чем более какая-либо страна своим пространством и разнообразием условий климата, почвы и пр. приближается к тому разнообразию, которое вообще существует на земле, тем в большей степени должна преобладать в ней внутренняя торговля над внешнею; и наоборот, страна маленькая, с произведениями однородными, должна восполнять это однообразие внешнею торговлей. Но кроме этого, в государстве с разнообразными экономическими условиями излишек производства одной части в значительной степени поглощается потребностями другой, так что для внешнего вывоза остается меньшая доля. Внутренняя торговля отнимает значительную долю товаров от торговли внешней. Между тем те заграничные продукты, которые вовсе не производятся в государстве должны быть ввозимы для удовлетворения потребностей не одной части, а всех частей государства. Например, излишек хлеба, производимый черноземною и южною Россией, должен прежде удовлетворить потребностям северных, лесных и фабричных губерний, не производящих его в достаточном для своего прокормления количестве, и только уже затем идти заграницу; также и фабрики средних губерний снабжают своими излишками черноземные и южные губернии, а сверх того эти фабриканты, по специальным условиям (п. 4) экономической жизни России, не имеют никаких шансов, за удовлетворением внутренней в них потребности, идти еще и заграницу, по крайней мере, европейскую. Между тем, например, чай или кофе требуется одинаково и для северной, и для средней, и для южной России.

История показывает нам, что очень значительная внешняя торговля велась и ведется всегда только государствами маленькими: Финикия, Греция, Карфаген, Венецианская и прочие республики средневековой Италии, Ганза, Голландия и, наконец, Англия, - все это государства небольшого объема. Первые, не имея в достаточном количестве даже своих собственных произведений, на которые могли бы обменивать иностранные продукты, были, главным образом, только факторами и извощиками других стран. Но Англия, например, богатая собственно лишь двумя продуктами, каменным углем и железом, на них должна приобретать все остальное, а один сбыт их в сыром виде и даже в обработанном (для железа) слишком недостаточен для доставления в обмен всего нужного стране. Для достижения этого она должна приобретать извне массу разнородных сырых материалов: хлопчатой бумаги, шерсти, льна и пр., чтобы придать им, при посредстве своих железа, каменного угля, пригодный для употребления вид. Отсюда необходимость громадной внешней торговли, стремление достигнуть значительной степени богатства, употребив в пользу однообразные, но за то изобильные дары своей природы.

Противуположный пример представляет нам Китай. Эта страна жила тысячелетия, достигла громадного населения и значительной степени благосостояния, почти вовсе не производя внешней торговли. Заметим, что нельзя судить о благосостоянии Китая по теперешнему его положению, когда возмущения и внутренние войны, продолжавшиеся почти беспрерывно в течение сорока лет, погубили десятки миллионов народа, обратили в развалины города со стотысячным и миллионным населением и разорили страну, да и вообще, когда Манджурская династия запустила каналы, дороги и т. п. В самом деле, к чему Китаю внешняя торговля, и даже чем ему торговать: включая в себе страны холодно-умеренного, умеренного и тропического пояса, плодородные равнины, степи и горы, он сам может производить все для себя потребное и разменом между произведениями его различных полос вполне заменить внешнюю торговлю, и это все не вследствие каких-либо особенностей народного характера, а вследствие огромности и свойств самой страны. Можно сказать, что внешней торговли Китай и по сие время не вел бы, почти не имея надобности что-либо покупать, да не имея в достаточном количестве чтo и сбывать; если б он не обладал специальным продуктом, чаем, который сделался потребностью почти всего света. Китайские краски, шелк, фарфор, не могли бы еще составить предмета для всемирной торговли. Но при естественном ходе развития и сам чай не мог бы составить такого значительного предмета вывоза, как теперь, потому что скоро китайцам было бы почти не на что его обменивать, если б Англия не доставила им такого предмета в опиуме, - при помощи пушек, конечно.

Посмотрим еще на обширную и богатую страну - на Северо-Американские Соединенные Штаты. Это государство также обладает своим специальным продуктом, которым снабжает рынки всего света, если не столь исключительно, как Китай чаем, то еще на более значительные суммы, - хлопчатою бумагой. Сверх этого, оно производит огромное количество хлеба, и в этом отношении имеет огромные естественные преимущества пред Россией уже тем, что, при пространстве вдвое большем против той части Европейской России, которая может считаться имеющею экономическое значение, имеет вдвое меньшее население (140.000 кв. миль: 70.000 и 40 милл. жит.: 80 милл.)*, следовательно, при всех прочих равных обстоятельствах, за прокормлением населения должен оставаться в Америке относительно больший избыток хлеба для вывоза. К этому присоединяется вообще лучший климат и более девственная почва. Но не говоря уже об Америке, и другие страны, соперничающие с Россией в отпуске хлеба, имеют пред нею естественные преимущества. Нижне-дунайские страны, которые по климату и почве, по крайней мере, равняются хлебороднейшим местностям России, имеют более дешевый и легкий путь сбыта по Дунаю. Равнины Венгрии, ближе, нежели Россия, к местам сбыта. Египет есть страна, где самое экстенсивное хозяйство будет вместе и самым интенсивным, ибо весь труд удобрения, и притом наивозможно лучшего, приняла на себя природа, вместе с орошением. Вновь освобожденные страны Балканского полуострова, Болгария по сю и по ту сторону Балкан, находятся в тех же условиях, как и Румыния, и только турецкое угнетение препятствовало до сих пор их экономическому развитию. Все увеличивающееся население России, не только в губерниях, производящих избыток хлеба, но и в остальных, должно поглощать все большее и большее количество хлеба на внутреннее потребление. Наконец, хлеб не есть такой продукт, которого отпуск мог бы возрастать, не говорю безгранично, но даже и в очень большой прогрессии. Это продукт первой необходимости, и общее количество производства его всегда близко к пределу насыщения потребности в нем; даже, в противуположность большей части других предметов, с увеличивающимся богатством потребителей не увеличивается, а скорее уменьшается количество его потребления. Между тем, как, например, потребление чая, сахару, кофе, тканей, служащих для одежды и т. п., еще так далеко от пределов насыщения, что увеличение их производства может почитаться не имеющим границ и зависящим преимущественно от увеличения средств покупателей; эти границы весьма мало растяжимы для хлеба, а производство его подвержено влиянию непредусмотримых и непредотвратимых случайностей. Только совпадение редких обстоятельств, именно неурожая за границей и урожая у нас, может сильно увеличить цифру вывоза хлеба. Нельзя много рассчитывать, по отношению к усилению вывоза, на введение так называемого интенсивного хозяйства, ибо исторический опыт всех времен показывает нам, что никогда еще страна, производящая хлеб улучшенными способами хозяйства, не была центром вывоза его. Это и понятно: такой характер земледельческой промышленности всегда начинается уже после того, как население страны достигло значительной густоты, а самые расходы, сопряженные с таким хозяйством, указывают на то, что в стране уже много свободных капиталов.

Между прочими предметами отпуска России важное место занимает еще лен, но, со всеобщим распространением бумажных тканей, потребность в нем сравнительно не велика. Для скотоводства и его продуктов Россия стала уже слишком населенною страной. Пустыни Северной Америки, Аргентинской республики, Австралии и Южной Африки будут в этом отношении всегда иметь пред нею сильное преимущество, тем более, что и климат этих стран для обширного скотоводства гораздо более выгоден, так как там нет зим, требующих заготовления больших запасов сена.

Изо всех этих соображений и сравнений явствует, что, даже изо всех обширных государств, Россия имеет наименее благоприятные условия для ведения обширной внешней торговли, ибо не имеет никакого специального продукта вывоза, подобных чаю и хлопчатой бумаге, а по отношению к сырым произведениям, служащим для пищи человека, соперничающие с ней страны имеют перед нею естественные преимущества по климату, почве, удобствам сбыта, а частию и по более редкому населению. Насчет же продуктов обрабатывающей промышленности она может иметь только некоторые виды на рынки Средней Азии. По всем этим причинам, Россия и Англия диаметрально противоположны по характеру их экономического положения, так сказать по свойствам их экономического идеала. Между тем, как Англия должна всеми мерами изыскивать новые рынки для своих фабричных изделий и новые рынки для приобретения сырых продуктов, по возможности, дешевою ценой, должна опутывать своею торговою сетью весь мир, - Россия должна думать о возможной экономической независимости и самостоятельности, насколько возможно довлеть самой себе. Поэтому Англии необходима самая широкая свобода торговли: ее экономическая политика - Манчестерская школа, ее теория - фритредерство. Но именно по противоположности экономического положения России, эта политика и теория к ней решительно неприменимы и должны быть для нее гибельны; а применима и полезна система диаметрально противоположная, т. е. покровительственная система. Если Англии нужно как можно более покупать и продавать, то России нужно, за невозможностью очень много продавать, покупать как можно меньше и стараться, сколько возможно, заменять предметы, ввозимые из заграницы, предметами внутреннего производства, и этим путем достигать обращения торгового и вообще расчетного баланса в свою выгоду, а никак не стремлением усилить вывоз до сравнения его с ввозом, чтo недостижимо.

Выразив и доказав свой взгляд на предмет, мы можем теперь приступить к рассмотрению тех мер, которые, по нашему мнению, должны повести к возвышению нашего денежного курса, т. е. к излечению того серьезного экономического недуга, которому низкий денежный курс служит только симптомом. Меры эти естественно разделяются на несколько категорий:

1. Меры отрицательные, которые непосредственно и прямо действуют на уменьшение количества ввоза иностранных товаров, а косвенно содействуют развитию внутренней промышленности, т. е. меры таможенные.

2. Меры, относящиеся до самого денежного обращения.

3. Меры специально финансовые, так как при финансовых дефицитах является необходимость в государственных займах не только внутренних, но и внешних, чтo увеличивает отпуск драгоценных металлов и вредно влияет на расчетный баланс, и, наконец, так как при таком положении финансов невозможна деятельная помощь развитию промышленности.

4.Меры положительные, собственно экономические, содействующие возникновению новых отраслей промышленности, усилению, распространению и улучшению старых.

VI

Первая и основная мера для улучшения нашего торгового баланса заключается, как само собою разумеется, в пересмотре и изменении всего тарифа. Указывать, какие именно должны быть сделаны изменения для достижения предположенной цели, мы, конечно, на себя не берем, - для этого нужны соединенные силы многих специальных людей: статистиков, финансистов, промышленников, торговцев. Все притязания наши ограничиваются изложением тех точек зрения, с которых, по нашему мнению, должно смотреть на этот предмет.

Тариф должен иметь три цели: финансовую - доставить наивозможно бoльший доход казне; промышленную - оказать достаточное покровительство внутреннему производству, и торговую - усилить по возможности отпуск своих товаров снятием с них вывозных пошлин, что уже давно сделано, и уменьшить привоз иностранных товаров даже независимо от целей покровительственных. Эти три точки зрения комбинируются различным образом, смотря по роду товаров, на которые должна быть установлена пошлина. Товары в этом отношении естественно разделяются на два разряда. К первому относятся те, которых страна, по условиям климатическим, топографическим и проч., вовсе производить не может. Очевидно, что относительно их покровительственные соображения места иметь не могут, и дело решается с точек зрения финансовой и торгового баланса. Ко второму разряду принадлежат те товары, производство которых желательно усилить, улучшить или ввести в стране. Очевидно, что покровительственная цель имеет тут преобладающее значение. Если покровительство достаточно, то внутреннее производство должно со временем совершенно вытеснить ввоз товара из-за границы, или по крайней мере значительно его ослабить. Само собою разумеется, что оно не должно быть чрезмерное, дабы товар внутреннего производства не слишком вздорожал, пока внутренняя конкуренция не успеет его удешевить, но с другой стороны, именно в первое время, эта премия должна быть достаточно велика чтобы привлечь к производству промышленные силы. Таким образом достигается мало помалу балансовая цель тарифа; финансовая же или приносится совершенно в жертву двум остальным целям, или достигается наложением в последствии акциза на внутреннее производство.

Относительно товаров второй категории, очевидно, величина таможенной пошлины определяется специальными условиями производства каждого товара, и общего тут ничего сказать нельзя. Но относительно товаров первой категории не лишним кажется следующее замечание. Обыкновенно говорят, что, с уменьшением пошлины на какой-нибудь товар, увеличивается получаемый от него таможенный доход. Это совершенно справедливо; но не должно забывать, что это не единственное средство увеличить таможенный доход, так как доход этот есть произведение двух множителей: пошлины на товар и количества ввозимого товара, и следовательно, существует два максимума дохода: один получаемый при возможно большем увеличении количества ввоза, другой при возможно высшей пошлине. В самом деле, с уменьшением пошлины товар дешевеет и употребление его увеличивается, но наконец, при дальнейшем уменьшении, с одной стороны удешевление становится ничтожным, а с другой - потребность в товаре приближается к своему насыщению, так что один множитель станет уменьшаться в сильнейшей пропорции, чем другой возрастать, и получится один максимум дохода. Точно также, при увеличении пошлины товар дорожает и потребление его уменьшается, но наконец достигается предел, за которым уменьшение количества ввоза происходит в слабейшей пропорции, чем увеличение пошлины, потому что сузившийся круг потребителей, привыкших к какому-либо продукту, перестает обращать внимание, конечно, до известных пределов, на вздорожание предмета, и доход достигает второго максимума. Оба эти максимума, так сказать, минимальный и максимальный, обыкновенно не равны между собою, но первый не всегда бывает выше последнего, часто бывает и наоборот. Возьмем, например, товар, сам по себе довольно дорого стоящий и привычка к которому распространена в сравнительно малом круге потребителей, но такая привычка, которая уже очень сильно вкоренилась, а круг потребителей почему-либо не может очень расшириться: в таком случае, возвышением пошлины до известных пределов достигается больший доход, чем понижением ее; таковы, например, некоторые дорогие пряности. Потребление их ограничивается небольшим кругом людей, но привычка к ним сильна, а так как притом издержки на них составляют вообще малую долю расходов каждого потребителя, то и весьма высокая пошлина не уменьшит чувствительно потребления, а с другой стороны, удешевление не может усилить оное. Конечно, может случиться, что оба максимума очень сблизятся между собою и даже совершенно сольются в один, начиная от которого, и при уменьшении пошлины, и при увеличении ее, доход будет уменьшаться. Но если, кроме финансовой цели, есть еще и другая, имеющая в виду уменьшение количества ввоза иностранных товаров, то, конечно, надо всегда выбирать тот максимум, который подучается при наименьшем количестве ввоза и наибольшей пошлине. Так как товары этой категории суть по большей части предметы роскоши, то сильная пошлина на них будет налогом на роскошь и следовательно налогом справедливым и не нарушающим общего благосостояния. Исключение может быть составит один чай, привычка к которому уже сильно развилась в массах, для которых было бы большим лишением чувствительное вздорожание этого продукта, тем более нежелательное, что он служит некоторым отвлечением от употребления водки.

Но мы здесь имеем в виду не один торговый баланс в тесном смысле, этого слова, но расчетный баланс вообще, и потому должны обратить внимание и на другие пути, которыми утекают за границу драгоценные металлы. Что иностранные долги, требующие уплаты процентов звонкою монетой, должны быть делаемы лишь в крайних случаях, что в особенности не должно делать их с недостижимою целью поднятия курса бумажных денег, доказывать нечего. Против последнего главнейшим образом и написана вся эта статья. Что должно избегать по возможности всяких правительственных заграничных заказов, и не заказывать, например, заграницей револьверы на миллионы рублей, когда несколько единовременно отпущенных сотен тысяч поставили бы Тульский завод в возможность удовлетворять и этой потребности армии, - это, конечно, также немногие станут оспаривать. Но есть и еще немаловажный источник перевода металлических денег заграницу, тоже содействующий склонению баланса не в нашу пользу - многочисленные поездки заграницу и продолжительное там пребывание. Наложение значительной пошлины на заграничные паспорты, пошлины, не только пропорциональной времени пребывания за границей, но даже прогрессивно увеличивающейся с этим временем, было бы совершенно целесообразно, потому что или доставляло бы немаловажный доход казне, или, что было бы гораздо лучше, сократило бы эти поездки и тем содействовало бы улучшению нашего расчетного баланса. Такой налог был бы и совершенно справедлив; налог этот был бы налогом на роскошь, ибо поездки за границу, даже с уважительною целью поправления здоровья, составляют роскошь, которую могут позволять себе относительно немногие. Мало ли действительно больных, которые не в состоянии дозволить себе этот дорогой способ лечения, и мало ли псевдобольных, которые пользуются только предлогом болезни, чтобы поехать заграницу, часто даже не для удовольствия, а просто из тщеславия? И неужели же большинство всех этих побуждений, гонящих наших интеллигентных соотечественников за границу, суть побуждения столь почтенного и уважительного свойства, что за эту роскошь, весьма дорогую, нельзя заставить платить, когда приходится платить налоги на столько потребностей несравненно более существенных? Укажут, может быть, на цели воспитательные и образовательные; но воспитание детей заграницей есть положительное зло, которое уже само по себе заслуживало бы полного запрещения; что же касается поездок заграницу людей, уже окончивших образование в России, с целью усовершенствования в различных отраслях знания или искусства, то на эти исключительные и во всяком случае немногочисленные случаи могли бы даваться и исключительные льготы.

Но есть и еще причина, которая обращает наложение пошлин на заграничные паспорты в меру, уничтожающую привилегию, которою совершенно несправедливо пользуются заграничные путешественники. Подданные каждого государства должны, конечно, нести как личные, так и имущественные повинности относительно своего отечества. Имущественные повинности заключаются в уплате податей. Наши неподатные сословия, которые составляют почти весь контингент заграничных путешественников, платят почти лишь одни косвенные налоги. Отсутствующие из отечества платят пошлины на чай или кофе, которые пьют, на сахар, который употребляют, на табак, который курят, за квартиры или нумера гостиниц, в которых живут и пр. и пр. немецкому, французскому, швейцарскому, итальянскому, а никак не русскому правительству, и потому будет совершенно справедливо заставить их уплатить эти налоги вперед, в виде пошлины на заграничный паспорт. Это столь же справедливо, как и наложение обязанности на молодых людей призывного возраста сначала отбыть свою воинскую повинность и затем уже, если угодно, ехать заграницу.

Но как определить наперед количество этих уплат, которые отнимаются у казны своего правительства уплатой их государствам иностранным? В этом нет особенной надобности, потому что в налоге на заграничные паспорты соединяются два совершенно справедливые налога, так сказать, учет будущей уплаты косвенных налогов и налог на роскошь. Но, скажут, ведь такой налог был бы стеснением свободы? В этом не может быть ни малейшего сомнения, но совершенно в том же смысле, как и при наложении какого бы то ни было государственного налога, прямого или косвенного. Уплата налогов лишает меня некоторой доли моих материальных средств и тем самым лишает меня возможности сделать то, другое, третье, чтo бы я желал, так как ведь все на этом свете стoит денег. Налог в двадцать пять процентов с цены билета по железной дороге позволит мне съездить только четыре раза туда, куда мне нужно было бы, или хотелось бы съездить пять раз. И налог на заграничные паспорты иным образом не ограничил бы ничьей свободы.

VII

Меры, касающиеся непосредственного улучшения денежного обращения, должны, по необходимости, носить совершенно отрицательный характер. Не надо прибегать ни к внешним, ни к внутренним займам с целью уменьшения количества обращающихся кредитных билетов; не надо девальвации кредитного рубля, не надо перекладки денег из одного казенного кармана в другой, уплатой мнимого долга банку (как это до очевидной ясности доказано Московскими Ведомостями), перекладки, которая, однако же, налагает на казну, а следовательно и на народ, значительные тягости, ибо откуда же брать потребные для сего в течение восьми лет ежегодные куши по пятидесяти миллионов, при финансовом дефиците? Не надо всего этого, потому что цели, которых можно желать этим достигнуть, или недостижимы при невыгодном торговом балансе - и этоеще самый лучший их результат - или даже повели бы ко вредному результату, как выше доказано.

Но, однако, если уже решено нести ежегодно пятидесяти-миллионную тягость, то не гораздо ли лучше нести ее с целью производительною, чем с непроизводительною и мнимою? Производительная трата даже еще лучше простого воздержания от траты. Почему бы эти пятьдесят миллионов, назначаемые на уплату государственному банку, не употребить на постройку Сибирской железной дороги? Ведь ее также решено непременно построить, а без каких-нибудь новых тягостей, которые лягут или непосредственно на бюджет, или, по крайней мере, на страну, при употребительных доселе методах - этого сделать невозможно. Вместо двух тягостей не лучше ли соединить их в одну? Восемь лет, по пятидесяти миллионов ежегодно, - ведь на эти деньги можно выстроить несколько тысяч верст железных дорог и, между прочим, не только довести дорогу в самую глубь Сибири, но еще построить ветвь в наши Среднеазиатские владения до любого пункта. Даже в отношении непосредственной цели, на которую предназначены эти миллионы, не окажет ли эта дорога большего и полезнейшего влияния, чем уплата их банку? Ведь и для сбыта заграницу доставит она лишние товары, и нашим товарам откроет более легкий и дешевый путь в глубь Средней Азии, а следовательно, хотя сколько-нибудь посодействует и улучшению нашего торгового баланса. Да и кроме того, эти миллионы, издерживаемые в глухой и отдаленной стране, оживили бы там все денежные обороты, и если в самом деле у нас излишек в денежных знаках, то излишек этот должен чувствоваться преимущественно там, где вообще экономическая жизнь бьется сильнее, куда приливает экономическая кровь, т. е. в сердце страны и его окрестностях. Следовательно, отвлекая эту кровь к конечностям тела, в широкую и отдаленную Сибирь, мы доставляем ей новые артерии и вены для обращения, мы достигаем в значительной степени тех же результатов, как и прямым уничтожением действительного или мнимого ее излишка. Вместо кровопускания, мы ставим синапизм, а кровопускание и в медицине теперь мало употребительно. Но и указанное ежегодное употребление означенных 50 миллионов в течение восьми лет было бы, по нашему убеждению, только лучшим из худшего. Все-таки, эти 50 миллионов ложились бы своею тягостью на государственный бюджет, а было бы и легче, и дешевле, (оставив вовсе эту уплату 50 миллионов, имеющих добываться ведь не иначе, как уплатой за них процентов), для построения Сибирской и иных железных дорог, horribile dictu, выпускать ежегодно в течение восьми лет по 50 миллионов новых кредитных билетов, за которые никаких процентов не платится, и которые суть даровой кредит, даваемый народом своему правительству, к коему он имеет полное и безусловное доверие. Что тут нет ничего странного, видно из того, что все соображения, почерпнутые из аналогии с другими государствами, а также все соображения другого рода (что банковые проценты у нас высоки, что вместо процентных билетов начинают ходить купоны) заставляют думать, что правительство еще смело может выпустить до 350 и даже до 700 миллионов кредитных билетов, прежде чем удовлетворятся действительные требования денежного обращения. Другие опасения, внушаемые бумажными деньгами, мы также рассмотрели, и видели, что пагубные их свойства зависят главным образом не от излишка их количества (вред излишка мы вообще не отрицаем, а отрицаем лишь существование этого излишка в данном случае, в применении к России), а от самой негодности их качества, негодности того обеспечения, под которое они были выпущены во время французской революции. Такая же негодность билетов, выпущенных Лоу под несуществовавшие богатства Миссисипской компании, объясняет крах, случившийся в улице Кенкеннуа.

Затем остается еще только одна причина недоверия к бумажным деньгам: это - способность их быть употребляемыми во зло, способность, которую они разделяют со всеми без исключения предметами подлунного мира, и еще та странная мысль, что никто не обладает даром в такой степени злоупотреблять ими, как именно правительства, между тем, как история показывает, что на один пример (почти всегда объясняемый особыми обстоятельствами) гибельных последствий правительственных злоупотреблений приходятся сотни примеров злоупотреблений обществ, банков и частных лиц, которых банкротства вели за собою самые гибельные последствия для их доверителей. А между тем, все продолжают твердить, что выпуск кредитных знаков, ходячих как деньги, должен быть предоставлен не правительству, а именно этим частным банкам и банкирам. Мы думаем, напротив, что право пользоваться даровым кредитом, т. е. выпуском кредитных денег, должно исключительно принадлежать правительствам, так как только правительства могут обращать это великое право исключительно на общую пользу, на пользу того, кто дает этот кредит, то есть народа. Но много ли употреблений такого кредита более полезных, чем доставление народу хороших, дешевых путей сообщения, и много ли обеспечений, под которые могут выпускаться кредитные билеты, более солидных, чем железные дороги? Если они хорошо проектированы с экономической точки зрения, хорошо и дешево построены с технической, то уплата по ним не только верна, но неизбежна. Ее произведут будущие пассажиры и товароотправители. Чтоб уплата их пошла действительно на погашение по заключенному на них и под их обеспечение беспроцентного займа, надо только установить, чтобы весь чистый доход с дороги шел непременно на уничтожение выпущенных на постройку бумажных денег. Если дорога построена не на занятый под более или менее высокие проценты капитал, а на специально для сей цели выпущенные кредитные билеты, то ведь все, чтo останется от издержек по эксплуатации, будет ли то 5, 4, 3, 2 или хотя бы 1 процент, все будет чистый доход, и все пойдет на постепенное извлечение этих кредитных билетов. Рано или поздно это погашение произойдет, а во многих случаях довольно скоро. По Московско-Рязанской дороге оно произошло бы, например, в какие-нибудь десять лет; редко потребовалось бы на это более тридцати лет. После этого дорога сделалась бы, так сказать, даровою, т. е. за провоз пассажиров и товаров следовало бы платить лишь столько, чтоб окупалась эксплуатация и сколько нужно на образование резервного капитала на случай непредвиденных надобностей. Можно бы даже, взимая с пассажиров обыкновенную плату, настолько еще удешевить провоз товаров. А так как на дороге, хорошо проектированной, построенной и эксплуатируемой, расход не превысит 50% валового дохода, то провоз по такой дороге обошелся бы вдвое дешевле, чем ныне, то какие выгоды, какие преимущества имела бы Россия, если бы наши дороги, по крайней мере главные и важнейшие, были построены таким образом? Многие из них уже давно бы окупились, выпущенные на их сооружение кредитные билеты были бы уже погашены. И трудно понять, почему бы этого нельзя было делать. Можно делать займы процентные; почему же не делать беспроцентных, когда погашение их верно и несомненно, и когда государство обладает незыблемым кредитом у своего народа? Занимая деньги у частных лиц, очевидно, что их необходимо вознаграждать за оказываемую ими услугу, платя им проценты; но когда заем делается у целого народа, для целей производительных, безусловно для него выгодных, то сама эта несомненная будущая выгода и составляет достаточное ему вознаграждение, тем более, что вознаграждение более прямое и непосредственное, возвышая стоимость предприятия, уменьшает пользу, которую оно может принести. Для пользования таким кредитом необходимо, конечно, благоразумие, дабы не превысить должной меры. Потому, может быть пришлось бы строить дороги несколько медленнее и не строить ненужных, излишних, несвоевременных, напрасно удлиняющих путь и даже совсем вредных.

Но если такой способ постройки был бы вообще выгоден, то для Сибирской дороги он почти необходим. В самом деле, пусть будет проведена эта дорога не в глубь Сибири, а только, так сказать, до окраин ее, до южной части Западной Сибири, например хоть только до Томска. Длина такой линии от Нижнего, откуда она начнется, составила бы уже с лишком 3.000 верст, а до ближайшего порта, Петербурга - уже 4.000. При теперешнем тарифе провоз пуда пшеницы по 25 коп. за тысячу верст составил бы один рубль или 10 руб. за четверть. Прочие расходы: подвоз к дороге, нагрузка, перегрузка, выгрузка, разгрузка, жалованье прикащикам и пр., составят не менее рубля, да барыш купцу нельзя положить менее 1 р. 50 к. на 11 р. расхода, итого 12 р. 50 коп. Цена пшеницы в Петербурге стоит на 15 рублях с копейками; следовательно, производитель в Томске и окрестностях мог бы получить за четверть пшеницы только от 2 р. 50 коп. до 3 руб., цена, за которую никто бы не стал заниматься ее возделыванием. По если бы Сибирская дорога была построена на беспроцентный заем, цена провоза уменьшилась бы до 6 руб. 25 коп. и томский производитель пшеницы мог бы получить от 6 руб. 25 коп. до 6 руб. 75 коп. за четверть, чтo в этой отдаленной и глухой местности составило бы уже хорошую цену. А препятствия к этому - один предрассудок, основанный на примерах, ни к данному случаю, да и вообще к России не применимых.

Не смотря, однако же, на всю очевидность выгодности постройки Сибирской железной дороги на средства, добытые беспроцентным займом, не смотря на убеждение, что у нас не только нет избытка в денежных знаках, а есть положительный в них недостаток, мы бы усомнились в практичности немедленно же начать эту постройку на выпускаемые вновь кредитные билеты по 50 миллионов в год; но усомнились бы единственно потому, что, как мы уже изложили это выше, в экономическом мире действует не сила вещей сама по себе, а то представление, которое имеют об ней люди. Если в мире физическом луч света, проходящий чрез разные среды преломляется и, уклоняясь от своего пути, заставляет нас видеть предмет, от которого исходит, не на том месте, где он действительно находится, то в мире экономическом, политическом и вообще везде, где деятелем и двигателем является человек, сила вещей может проявляться не иначе, как чрез посредство человеческого сознания, и, проходя чрез эту среду, изменяет свои свойства, так, что деятелем является уже не сама сила вещей, а то представление о ней, которое люди себе о ней составляют, хотя, конечно, мало помалу сила вещей и даст себя знать, исправляя ошибочное о ней представление. Но, так как ошибочное представление о причинах упадка денежного курса и о значении бумажных денег несомненно существует, так как, сверх того, многие находят свои выгоды в таком настроении общественного мнения и умышленно и неумышленно, искренно и притворно испугаются нового выпуска русских бумажных денег, хотя бы в сущности вовсе не излишних и обеспеченных самым твердым образом; то такого убеждения, все равно истинного или ложного, будет достаточно, чтобы понизить их курс, хотя, конечно, только временно. Надо, следовательно, дать прежде силе вещей выказать несомненным образом свое действие, надо показать осязательным опытом, что низкий курс зависит не от излишнего количества у нас денежных знаков, а от торгового баланса; надо, чтобы тариф и один только тариф, безо всяких мер, непосредственно направленных на сокращение количества наших кредитных билетов, оказал свое благодетельное влияние, показал, в чем сущность дела. Тогда новый выпуск кредитных билетов для постройки Сибирской железной дороги сделается совершенно безопасным; пока же, было бы уже большим выигрышем, если бы 50 миллионов, уплачиваемых совершенно напрасно казной Государственному Банку, пошли на производительное дело, на постройку этой столь необходимой для России дороги. Железные дороги могли бы быть предметом и другой, весьма выгодной и существенно полезной операции. Я разумею выкуп их правительством. Только когда эти монопольные пути будут в полном распоряжении правительства, могут они оказать все свое благодетельное влияние на общественное благосостояние; только при этом условии железнодорожные тарифы перестанут противодействовать тарифам таможенным и нейтрализовать их в значительной степени. Едва ли какие-либо законодательные меры могут вполне этого достигнуть. У нас привыкли, правда, бояться казенного управления; чиновников укоряют в небрежности, в недостатке честности и т. п. Все это, пожалуй, и совершенно справедливо; но, так как с экономической точки зрения дело идет не об абсолютной честности и строгом исполнении долга, а только о сравнительном хозяйстве непосредственными органами правительства и компаниями, то долговременный опыт не показал ли уже с достаточною ясностью, что первое все-таки предпочтительнее последнего? Пусть злоупотребления чиновников по справедливости называются воровством, казнокрадством и другими неблагозвучными названиями, а вторые считаются формально-юридически законными; последние тем не менее тяжелее ложатся на общественное благосостояние, чем первые, точно так же, как хозяйничанье продовольствовавшей нашу армию в последнюю войну частной компании Когана, Грегера и пр. обошлось дороже, чем хозяйничанье проворовавшегося интендантства в Севастопольскую войну.

Что касается сущности дела, то очевидно, что покупка железных дорог не стоила бы казне ни копейки лишнего расхода, ибо доходы с дорог, вместе с уплачиваемою гарантией, служили бы достаточным источником для уплаты процентов по тем бумагам, которые заменили бы собою железнодорожные акции. Всякое же улучшение в управлении и эксплуатации дорог было бы уже чистым барышом казны.

Но ведь железнодорожные общества все задолжали казне громадные суммы, и на уплату этого долга гораздо менее можно рассчитывать, чем на получение 300 миллионов вознаграждения за военные издержки с Турции. При покупке дорог, казна могла бы вычесть свой долг на таком же точно основан ни, на каком, при выкупе крестьянских наделов, долги опекунскому совету, уплата которых должна была бы производиться постепенным взносом процентов и погашения в течение многих лет, были вычтены разом. Если эта мера, которая не могла же считаться строго законною, оправдывалась общественною и государственною пользой, то почему тот же резон не мог бы быть приложен и ко владельцам железнодорожных акций, как он был приложен и теперь еще прилагается к помещикам? Конечно, это было бы только формальным оправданием меры, в сущности весьма стеснительной для частных лиц; но взыскание долга могло бы быть произведено с рассрочкой, которая выразилась бы, например, в уменьшении процентов, уплачиваемых казной по бумагам, которыми она уплатит за выкупаемые железные дороги.

VIII

Экономисты-теоретики не жалуют, как известно, косвенных налогов; их идеал заключался бы в замене всех их прямым налогом, строго пропорциональным доходу, получаемому каждым подданным государства. Наш идеал совершенно этому противоположный. В наших глазах, последним словом финансового прогресса была бы совершенная замена всех прямых податей косвенными. Первое преимущество этого финансового идеала заключается в том, что он гораздо достижимее первого: в некоторых странах он уже и достигнут. Так, например, в начале шестидесятых годов, в Норвегии (где мне случилось провести тогда около года) все государственные доходы получались исключительно от таможенных пошлин, и никаких прямых налогов не было; изменилось ли это теперь, не знаю.

Самый существенный недостаток прямых налогов тот, что они никогда не могут быть распределены пропорционально действительным средствам плательщиков, и всегда считаются ими за тяжелое бремя. Первое есть недостаток экономический; второе, так сказать, недостаток психический. Они не могут быть пропорциональны и уравнительны, потому что, за небольшим исключением лиц, получающих определенное жалованье или определенный доход с бумаг приносящих проценты, доходы всех прочих лиц: землевладельцев, фабрикантов, купцов, ремесленников, занимающихся свободными профессиями, меняются с года на год в самых значительных размерах, в зависимости от урожаев, цен на продукты, хода промышленности, торговли и разных непредвиденных обстоятельств. Вычисление средней доходности очень мало помогает делу, потому что эта средняя доходность есть в сущности отвлеченная величина, с которою редко кто сообразуется. В хороший, удачный год хозяева уплачивают долги, вообще поправляются в делах, конечно, не откладывают на налоги, которые придется уплачивать с трудом в год менее доходный или совершенно убыточный. Еще важнее другое обстоятельство: если и можно определить получаемый доход, то как определить расход? Два человека получающее, положим, по пяти тысяч дохода, но из которых один холостой или бездетный, а другой обременен большим семейством, должен содержать престарелых родителей и сирот-родственников, находятся в совершенно различных имущественных положениях. Действительное различие в средствах лиц получающих одинаковый доход, может таким образом равняться разнице, существующей между лицами получающими доход вдвое и втрое больший или меньший. Да одно ли это? Образ жизни одного человека, при ведении которого он только и может получить свой доход, требует очень больших издержек на внешнюю представительность, и это вовсе не из прихоти, тщеславия, а по действительной необходимости. Большая и хорошо убранная квартира, лошади, экипаж, дорогая прислуга и т. п. должны быть во многих случаях причисляемы, выражаясь экономическим языком, к издержкам производства.

Затем самая тягость, самая неприятность прямых налогов разве не должна быть принимаема во внимание? Ведь то, чтo мы называем благосостоянием, измеряется собственно не известным количеством получаемых рублей, даже не отношением между числом удовлетворяемых и не удовлетворяемых потребностей, а скорее чувством довольства, которое внушает нам наше материальное положение. Следовательно, то, что нарушает это чувство довольства, есть действительная тягость, которой должно избегать, если возможно. В самом деле, не гораздо ли для меня лучше, если я плачу столько же или даже более, но ни мало не чувствую тягости этой уплаты? Не должно, кажется мне, забывать, что в конце концов все экономические законы приводятся к законам психическим. По многим причинам, почти всякий плательщик будет стараться скрывать свои доходы и таким образом уменьшать свою долю в уплате налогов. Ни одного из этих неудобств не имеют налоги косвенные. Они уравнительны и пропорциональны по самому существу своему, если только соображены так, чтобы падали на предметы потребления всех классов общества и уплачивались нечувствительно, малыми, дробными дозами. При всяком изменении в средствах к жизни, всякий имеет полную возможность сам изменять количество уплачиваемых им налогов.

Но приверженцы прямого налога с дохода скажут, и действительно говорят, что уплата государственных налогов в размере средств каждого есть священный долг гражданина и что политическое развитие народа должно вести все к большему и к большему сознанию этого долга. Все это очень хорошо, но находится в полнейшем, непримиримом противоречии со всеми остальными положениями экономической науки. Чтo такое основный закон, определяющей цену товаров, отношение их между предложением и требованием, как не результат человеческой алчности, жадности или вообще самого последовательного эгоизма? Ведь не только законы нравственности, но даже законы правды и справедливости требуют совершенно иного. В каком-нибудь продукте крайняя нужда, и вот все обладатели этого продукта потирают руки, придерживают свой товар и говорят про себя: платите дороже, гораздо дороже, чем он нам стоит вместе с тою надбавкой, которую мы по справедливости могли бы требовать в уплату нашего труда. Наоборот, какой-нибудь товар в изобилии, но производителям его необходимо променять его на предметы удовлетворения различных нужд и потребностей, - покупатели радуются, говоря: нам вашего товара не нужно; возьмем, пожалуй, если отдадите безо всякой для вас выгоды, даже с убытком. Ведь это действительный смысл экономического закона, переведенный с языка научной формулы на язык общеупотребительный. Но и этим не ограничиваются. Выставляют и такую экономическую аксиому, что капитал не знает отечества. Но ведь это фигура речи. Капитал сам есть не более, как сбор разных вещей, которые, конечно, отечества иметь не могут; капиталом становятся они только потому, что есть человек, капиталист, который приводит их в экономическое движение. Смысл безобидно звучащей метафоры тот, что обладатели капиталов предпочитают свои личные интересы интересам отечества до полного их забвения. Все это говорим мы вовсе не в укор экономическому учению. Положения его суть несомненные факты, и устанавливая их, экономическая наука была совершенно права и стояла на почве действительности. Я хочу сказать только, что экономические порядок и строй - одно, правовые порядок и строй - другое, а нравственные порядок и строй - третье, и что рассуждая с одной точки зрения, не должно перескакивать на другие. Утверждая, конечно, с экономической точки зрения, что капитал не имеет отечества, не должно, рассуждая о налогах, переходить на точку зрения гражданских доблестей и христианских добродетелей, вне которых прямые налоги не могут быть ни справедливыми, ни уравнительными для плательщиков. Добросовестное показание доходов или, точнее, действительных средств к жизни, при котором прямая подать с дохода только и может быть уравнительною и, следовательно, желательною, предполагает иной строй общества, доселе никогда еще на земле не существовавший, - строй обществ, основанный не на экономических началах, а на началах евангельски-христианских. Это есть достояние того блаженного тысячелетия, наступления которого ожидают некоторые сектанты под именем миллениума, когда агнец будет пастись около льва и сатана будет скован на целую тысячу лет. По тогда, вероятно, ни в каких податях и налогах не будет уже надобности.

Цель, которую я имел в виду, при этом рассуждении о прямых и косвенных податях, состоит в том, чтобы показать, что на благоразумном и целесообразном установлении косвенных податей должны быть основаны все старания к улучшению русских финансов, которое должно состоять последовательно: во-первых, в уничтожении дефицитов; во-вторых, в доставлении государству возможности делать те новые расходы, которые требуются, с одной стороны, для содействия развитию различных отраслей русской промышленности, а с другой, для укрепления и усиления его политического положения, и в третьих - в отмене всех прямых податей, временное наложение которых должно бы заменять собою государственные займы в случаях особого напряжения государственных сил в военное время.

Я сказал, что улучшение финансового положения России обусловливается, между прочим, и усилением политического положения ее, ибо очевидно, что в настоящее время политическое положение России далеко не соответствует ни действительным ее силам, ни ее исторической роли. Государство с населением по крайней мере в 90 миллионов доброго и мужественного народа, хотя и не задорно воинственного, но не имеющего себе равного по воинской доблести, государство с границами, собственно только с одной западной стороны открытыми для нападения сильных врагов, такое государство принуждено выносить оскорбления и неправды, подобные Берлинскому трактату, оставаться безучастным к угнетению своих единоплеменников по духу и крови в Галиции, Боснии и Герцеговине, подчинять свою политику видам Германии и даже считать одною из гарантий своей безопасности великодушие и добропамятность престарелого доблестного монарха ее. Силы и призвание России дают ей и право, и обязанность быть столь же бесспорно первою военною державой на суше, как Англия на море; между тем, нельзя не сознаться, что такое значение выпало на долю Германии, имеющей вдвое меньшее население и границы, со всех сторон открытые неприятельским ударам, Германии, которая могла достигнуть такого значения только благодаря частию великодушию, частию политическим ошибкам России.

Улучшение наших финансов именно путем хорошей системы косвенных налогов вполне достижимо, и достижимо в непродолжительном времени. Между предметами обложения есть один давно известный, который удовлетворяет всем требованиям хорошей и чрезвычайно доходной статьи. Я разумею хлебное вино. Питейный налог служит издавна предметом упреков нашей финансовой системе, как основанной на спаивании, развращении и разорении народа. Все эти упреки совершенно справедливы, поскольку они касаются систем взимания этого налога, как бывшей откупной, так и теперешней акцизной. Но тем не менее водка остается не только отличным, но даже наивозможно лучшим предметом обложения по своей сущности. Не будучи предметом необходимости, она вместе с тем обратилась в предмет чрезвычайно обширного потребления, которое хотя и вовсе не необходимо, даже едва ли полезно, но по крайней мере безвредно, если употребляется умеренно и если способ употребления не приправляется всякого рода соблазнами, развратом и даже преступлениями. Во всяком случае, употребление водки в народе, да и не в одном только народе в тесном смысле этого слова, а во всех классах общества, укоренилось, и с этим фактом надо считаться. Уничтожить или даже сколько-нибудь значительно уменьшить употребление водки невозможно ни обществами трезвости, ни развитием народного образования и школ как некоторые мечтают. Образование и школы суть вещи бесспорно хорошие и необходимые, но однако же не панацея ото всех возможных зол. Мы видим, что грамотные волостные писаря и весь так называемый (хотя и не в юридическом, а в общеупотребительном смысле) класс разночинцев, по школьному образованию стоящий, конечно, гораздо выше простого народа, не только пьют, но даже и пьянствуют больше его. Мы видим даже из множества примеров, что и недосягаемо высокая для народа степень образования не избавляет не только от сильного употребления крепких напитков, но даже и от пьянства. Совершенно неверна также и та мысль, что народ пьет будто бы от бедности и нищеты, чтo стараются даже объяснить физиологически потребностью заменить недостаточность питания употреблением алкоголя, как средством, ослабляющим аппетит замедлением процесса круговращения вещества. Неверно это потому, что, не смотря на возгласы "либералов" известного пошиба и на статистические выкладки, основанные на данных взятых с ветра, недостаточность питания есть прискорбное явление, свойственное только или некоторым исключительным местностям, особенно неблагоприятствуемым условиями почвенными, климатическими, а также, к еще большему сожалению, и условиями общественного строя, или некоторым годам, как, впрочем, это не у нас одних, а и везде бывает. Укажу лишь на пример недавнего голода в богатой Силезии. Не верно также потому, что если пьют и бедняки, то еще гораздо больше пьют те, которые очень хорошо и даже с излишком питаются. Но, как бы там ни было, дело в том, что у нас пьют водку и будут пить, не смотря на общества трезвости, если бы таковые завелись, не смотря на общественные приговоры, на школы и просвещение, буде таковые заведутся в желательных размерах, не смотря ни на бедность, ни на богатство. Весь вопрос в том, чтобы сделать это питье водки по возможности менее вредным для народа и по возможности более доходным для казны, буде обе эти цели не противоречат одна другой. Но, по счастью, они не только не противоречат друг другу, но даже и недостижимы одна без другой. Эта задача разрешается наивозможно удовлетворительным образом обращением продажи водки и прочих крепких напитков в монополию правительства. Мысль эта принадлежит Московским Ведомостям. Сама по себе она не новая, ибо казенная продажа была даже испытана на практике в двадцатых годах, и очень неудачно. Всю цену сказанной мысли придают два дополнительные условия. Во-первых, чтобы при этом была устранена всякая продажа распивочно и напитки продавались бы в запечатанных сосудах различной величины, чтo также не ново, потому что предлагалось и при других проектах устройства питейного дела; во-вторых, - чтo, сколько мне известно, действительно ново и предложено в первый раз, - чтобы цена питей была совершенно пропорциональна продающемуся их количеству, чтобы сотая часть ведра стоила и сотую часть цены ведра. Как всякое ясное и верное решение задачи, и это решение, кажется мне, должно поразить каждого беспристрастного человека своею простотой и очевидностью. Продажа вина в запечатанных сосудах устраняет весь вред кабаков, а цена пропорциональная количеству лишает выгод шинкарство, и следовательно низведет его до самых незначительных размеров Доказывать и развивать эту мысль здесь не зачем, ибо она развита как нельзя лучше в Московских Ведомостях; прибавим только, что, по моему мнению, делаемые некоторыми к этому простому проекту дополнения в значительной степени испортили бы дело. Я разумею предлагаемое совершенное запрещение раздробительной продажи, чтo развило бы шинкарство, доставив ему опять те выгоды, которых бы оно без этого лишилась, и обращение в казенную монополию не только продажу вина, но и самого винокурения, чтo не только чрезвычайно усложнило бы дело, но и лишило бы сельское хозяйство выгод, сопряженных с небольшими винокуренными заводами. Я хочу только представить вкратце те огромные выгоды, которые получились бы от казенной монополии продажи вина для финансов России, не только без отягощения народа, но с некоторым даже для него облегчением, чисто с экономической стороны, не говоря уже о стороне нравственной.

Казна получает по 8 коп. с градуса, 3 руб. 20 коп. с ведра 40?градусной водки, да сама водка стоит заводчику средним числом по 80 коп. ведро, и того 4 рубля. Но цену, почем покупает народ вино, нельзя положить менее 6 рублей за ведро. Оценка эта даже значительно ниже действительной, ибо в раздробительной продаже оно идет и по 7 рублей, а так называемое очищенное и по 10, тогда как расход на чистку очень не велик. В России ежегодно выпивается, или, точнее сказать, оплачивается акцизом до 65 миллионов ведер, чтo, по 2 руб. за ведро, составит уже 130 милл. руб., которые платит народ, но которых ни казна, ни винокуренные заводчики не получают. Далее, всякому известно, что в кабаках вино продается не надлежащей крепости. Если предположить, что к 8 ведрам вина узаконенной крепости приливается девятое воды, чтo дает еще очень крепкую водку в 351/2 градусов*, то потребители заплатят еще по 6 руб. за 8 милл. ведер приливаемой воды, т. е. еще 48 милл.

Наконец, положим на перекур и корчемство, которое несомненно значительно, еще около 31/2 милл. ведер, на 22 милл. рублей, и мы увидим, что народ платит не менее 200 миллионов лишнего против того, что получают казна и заводчики (без права перекура); значительная доля этих двухсот миллионов при казенной монополии могла бы перейти в руки казны. При этом, впрочем, надо сделать вычет миллионов в десять. Именно, мы считали, что сверх 65 милл. ведер, оплачиваемых акцизом народ выпивает еще около 12 милл. корчемной водки, перекура и воды; казна, конечно, заменит воду водкой, и за все это количество должна будет платить заводчикам, чтo, по 80 коп. за ведро, и составит около 10 миллионов рублей Расчет этот, без сомнения, ниже действительного, потому что кругом вино продается в кабаках дороже шести рублей, - да еще сколько бывает недомеру! Положим, что расход казны составит 100 милл.; все-таки, монопольная продажа вина дала бы правительству не менее 90 милл. рублей, сумму которая разом устранила бы дефициты, так сказать развязала бы правительству руки на все необходимые и полезные расходы, в которых теперь поневоле приходится ему себя стеснять. И это не только без надбавки единой копейки к тому, чтo платит теперь народ, но с облегчением для него, ибо теперь он платит деньги частью за воду, платит в раздробительной продаже не менее 7 руб. за ведро, а в шинках и вообще местах тайной продажи и по 8 рублей. Все кабацкие безобразия будут уничтожены. С прекращением барыша от перекура, винокуренные заводы опять получат свое хозяйственное значение, скотоводство и хлебные урожаи увеличатся, а потребность в огромном количестве стеклянной посуды заставит возникнуть много стеклянных заводов с обеспеченным сбытом их продуктов в казну - обстоятельство, которое можно будет употребить в пользу, дабы завести у нас столь важное содовое производство.

Существуете ли какой-либо иной способ, с одной стороны, уменьшить в такой же мере вред, причиняемый кабаками и вообще неумеренным, неправильным употреблением вина, а с другой - настолько разом поднять доход казны, не только без отягощения народа, но с выгодой для него? Может быть при практическом исполнении этого плана и встретятся те или другие затруднения; но неужели не стоит подумать об их устранении? Алхимики столетия бились из-за открытия мнимого философского камня, а тут ведь для русских финансов самый неподдельный и настоящий философский камень. Что это дело возможное, доказывает табачная монополия во Франции, где дело несравненно сложнее, ибо самая фабрикация табака производится правительством, и в руках его достигла замечательной степени совершенства. Да и у нас казенная продажа вина некогда существовала, и сложная организация этого дела была приведена в исполнение. Правда, она не дала хороших результатов, но причины этой неудачи ясны: вино было разноценно, смотря по отпускаемому количеству, и продажа производилась как на вынос, так и распивочно. Злоупотребления, которые могли при этом существовать, понятны. Кроме того, условия гласности в то время и теперь совершенно иные, иной и контроль, к которому теперь, сверх правительственных, могут быть привлечены и земские силы. Эти опасения чиновничьей неблагонадежности, хотя, к несчастию, и не безосновательны, однако же, крайне преувеличены, особливо при том условии, что все в здешнем мире сравнительно. Эти преувеличенные опасения напоминают мне факт из управления бывшими военными поселениями южной России. Как известно, крестьяне, приписанные к поселенной кавалерии, управлялись особыми окружными начальниками и исполняли, так сказать, барщинные работы на войско, которому доставляли сено, овес, хлеб, избыток которых продавали в Одессе. Но пшеницы они сеять не смели, а должны были ограничиваться более дешевою рожью. Это делалось в видах охранения нравственности господ окружных начальников. Продажа дорогой пшеницы была бы слишком соблазнительна, сулила слишком большие выгоды их недобросовестности. Тем не менее, конечно, недобросовестность простиралась и на рожь, и на овес. Что при продаже пшеницы, хотя доля окружных и была бы значительнее, но все-таки значительнее был бы и доход казны: этого в расчет не принималось.

Результат совершенно противоположный тому, которого смело можно ожидать от казенной продажи водки получился от снятия соляного акциза: казна дохода лишилась, а соль не подешевела*. Оно и понятно. Доходы казны перешли к немногим лицам, в чьи руки попала добыча соли и число которых очевидно недостаточно для понижения цены ее, посредством конкуренции. Единственным действительным лекарством было бы и тут возвращение к казенной добыче и оптовой продаже соли, если не всей вообще, то значительной ее доли, достаточной для того, чтобы служить регулятором ее цены. Дело это очень легкое, которое нисколько не могло бы затруднить казны. Главная масса русской соли получается, как известно, из самосадочных озер. Озера эти двух, совершенно различных, свойств. В огромном большинстве озер (их более тысячи в одной Астраханской губ.) соль ежегодно садится тонким слоем на дно во время летних жаров, сгущающих рассол. С осенними дождями и весенним таянием снегов, этот слой весь или почти весь, растворяется, затем снова осаждается, и этот-то тонкий слой служит предметом добывания. После нескольких лет добывания, осаждающийся слой становится все тоньше и тоньше, озеро оскудевает, и нужно дать ему несколько времени покоя, чтобы соль, успела в нем опять накопиться выщелачиванием солонцеватой почвы окрестностей озера; как говорят, нужно дать время снова образоваться в нем "корню". Это опреснение соляных озер бывает после долговременной добычи столь значительное, что в таких озерах Астраханской губернии заводится рыба, именно сазаны, любящие солонцеватую воду. Упомянутый "корень" в таких озерах составляет илистое, вязкое дно, пропитанное и насыщенное солью. Вода растворяет соль этой соленой грязи и осаждает ее на ее же поверхность. Так как соли из солончаковой окрестности ежегодно приносится стекающею в озеро водой меньше, чем сколько ее добывается, то, конечно, и "корень" оскудевает.

Совершенно другого характера три большие соляные озера: Эльтонское, Баскунчакское и Индерское, которые все три я имел случай посетить. В них все дно состоит из слоев соли до неизведанной глубины. В Эльтонском озере, сказывали мне, было произведено бурение на глубине трех сажен, и все была соль. Ежегодно, при половодье, вода в этих озерах поднимается, часть прошлогоднего осадка, растворяется и, кроме того, вливается масса соляного раствора частью из впадающих соляных ручьев, частью из ключей, находящихся в сообщении с подземными соляными скоплениями. С наступлением летних жаров часть соли осаждается и нарастает новый слой, масса которого значительно превосходит количество ежегодной добычи. Добыча же так легка и проста, что почти равняется выгребанию соли из готового магазина. В Индерском озере, по руслу впадающего в него оврага с твердым каменисто-песчанистым дном, Уральские казаки, которым принадлежит озеро, въезжают в него на телегах, - ибо воды в нем так мало, что она не покрывает всей поверхности озера, а вся скопляется в подветренной стороне, оголяя соляное дно, - и нагребают соль в телеги. По свойственной человеку жадности, накладываюсь обыкновенно больше чем лошадь может тащить и принуждены постепенно сбрасывать часть своего груза, так что вся дорога от озера до Урала усеяна кучками соли, как путеводными знаками. В Эльтоне воды больше, но и в нем она нигде не доходит до аршина глубины, берег же илистый и топкий. В этой черной, пахнущей сернистым водородом, грязи, прорыты очень мелкие канавы, по которым на плоскодонных, широко-развалистых лодках въезжают в озеро. Люди выходят в воду, лопатами счищают новосадку, т. е. именно то, чтo в других озерах и составляет самый предмет добычи, как недовольно плотную и чистую, и ломом откалывают довольно большие глыбы, всегда в пять слоев (образовавшихся в течение пяти предшедших годов). Образуется уступ, и ломка становится еще легче. Эти глыбы разбивают двумя, тремя ударами лома, прополаскивают лопатами в рассоле-рапе, чтоб отделить илистые, грязные прослойки, и наваливают в лодку. Затем соль складывают в кучи, имеющие вид четырехскатной крыши. Вот и вся операция. В мою бытность на озере, добыча была еще казенною и, по словам местных чиновников, все расходы казны (включая в то число, конечно, и негласные доходы чиновников) ложились по 11/2 к. на пуд добытой соли. В Баскунчакском озере, лежащем у подножия знаменитой степной горы Богдо, добыча соли тогда вовсе не производилась; там жили только чиновник и казачья команда, наблюдавшие за тем, чтоб из этого богатого источника не производилось корчемной добычи. Из этого видно, что тут никаких предварительных работ, никаких устройств, никаких, словом, затрат капиталов для добывания соли из таких природных магазинов не требуется! Из-за чего же, спрашивается, предоставлять откупщикам озер, лицам или компаниям, фактическую монополию на этот, столь необходимый и общеупотребительный, продукт? Для удешевления провоза необходимы, конечно, железные дороги, и не одна, а две: от Баскунчакского озера по направлению к Черному Яру, а от Эльтона к Камышину, куда ближе, или к Саратову, откуда уже есть железный путь. Местность здесь абсолютно ровная, пассажирского движения почти не будет, сплав всех материалов по Волге удобен, следовательно, дорога может и должна быть устроена простейшим и дешевейшим образом. Цена ее будет так невелика, что можно бы смело решиться строить ее на беспроцентный капитал, выпуском кредитных билетов. На прочих железных дорогах тариф за провоз соли должен быть обязательно назначен самый низкий. Если бы, например, он был не дороже 1/60 к. с версты и пуда, то в районе 1,200 верст он обошелся бы в 20 к. При уравнении соли с самыми дешевыми предметами перевозки, кирпичом, камнем, известью, он мог бы быть и еще дешевле. Если бы казна брала себе по 5 к. с пуда, сверх издержек добывания, которые положим в 11/2 к., а провоз по солевозной железной дороге в 31/3 к., чтo при предлагаемом способе ее постройки очень возможно, то стоимость соли обошлась бы по окружности радиуса от Саратова в 1,200 верст - в 30 коп., и соль могла бы быть продаваема, принимая в расчет расходы по нагрузке, выгрузке, хранению и барыши продавцов, от 35 до 40 к., а внутри этого круга значительно дешевле. Так как цель казенной добычи соли на озерах Эльтонском и Баскунчакском состояла бы в регулировании цен на нее, то правительство могло бы отпускать известное ее количество земствам по их требованию. Может быть, для лучшего достижения цели этого регулирования, можно было бы открыть казенную добычу соли и в некоторых крымских месторождениях. Все остальное могло бы быть предоставлено частной промышленности, с уплатой казне тех же 5 коп. с пуда. Так как, при такой дешевизне, потребление соли не могло бы быть меньше 50 миллионов пудов, а, вероятно, было бы гораздо более этого, то, не смотря на действительное удешевление продукта, казна все таки получила бы от этой статьи, по меньшей мере, до 21/2 миллионов рублей.

Но улучшение финансов достигается не одним увеличением доходов, а также и уменьшением расходов. Самою действительною в этом отношении мерой было бы, кажется мне, приобретение правительством всего огромного количества провианта, фуража и некоторой части обмундировки, именно обуви и белья для армии и флота, не по подрядным или справочным ценам, а по ценам действительным, по возможности из первых рук - по ценам, которые, как известно, всегда значительно ниже первых*. Для этого следовало бы обратиться, в виде опыта, к земствам одной или двух губерний, которые могли бы на выдаваемые им авансы заготовлять муку, крупу, овес, конечно, из первых рук, от самих производителей; шитье белья могло бы доставить некоторый заработок крестьянским женщинам, чему были уже удачные опыты в некоторых губерниях в последнюю войну. Некоторый процент от полученных казной выгод мог бы быть предоставлен земствам для увеличения их средств. Но, кроме этого, земствам была бы и другого рода выгода. Нельзя не сознаться, что теперь существует как бы некоторый антагонизм между органами правительства и земствами, и последние, как вообще жалуются, терпят разного рода стеснения в их деятельности. Когда бы само правительство было заинтересовано получаемою им, посредством земств, финансовою выгодой, то, конечно, им открылась бы более широкая деятельность, ибо стесненное и, вследствие этого, подавленное, так сказать будирующее, земство не могло бы столь успешно исполнять возлагаемую на него обязанность. Позволю себе указать на пример. Кому не известно, что во время откупов само правительство потворствовало даже незаконным проделкам откупщиков, побуждаемое к тому своими неотложными финансовыми нуждами? Не прямо ли следует из этого, что оно и все его органы будут иначе смотреть на действия земства, в сущности своей, совершенно законные, когда оно будет его финансовым пособником? Казна, будучи самым крупным потребителем, могла бы употребить эту силу на регулирование разных экономических отношений. Одно из хороших явлений русской экономической жизни есть так называемая кустарная промышленность. С этою истиной все согласны. Но занимающиеся этого рода промышленностью очень стеснены в своем положении тем, что должны получать материалы из рук тех, на кого работают, получать материалы по дорогой цене и часто дурного качества, а продавать им произведения своего труда ценою гораздо ниже действительной. Одна из крупных отраслей этой промышленности есть сапожное производство в селе Кимре, Тверской губернии, и в его окрестностях. Если бы правительство непосредственно через своих органов, но гораздо лучше, через посредство земства же, доставляло жителям Кимры кожевенный товар и прямо скупало бы у них сапоги, то обувь войска стоила бы значительно дешевле, солдаты были бы лучше обуты, и благосостояние Кимры возросло бы в значительной степени. Вероятно, образовались бы и другие центры сапожного ремесла.

Этих мер: казенной продажи вина, возвышенного таможенного тарифа, казенного добывания соли, экономии на провианте, фураже и некоторых предметах обмундирования, будет, без сомнения, с избытком достаточно и для покрытия дефицита, и для доставления правительству возможности содействовать развитию промышленности и поставить военные силы России на соответствующую ее политическому положению высоту. Избыток этот, по нашему мнению, должен быть употреблен на возможное облегчение прямых податей, с целью совершенной их отмены. Но для этого последнего результата, всех этих средств, вероятно, все-таки будет еще недостаточно. Значительным ресурсом в будущем была бы табачная регалия. Но дело это очень затруднительно, ибо с ним сопряжена самая фабрикация табака. Надо не возбудить всеобщего неудовольствия дурным качеством товара, достигнуть в приготовлении его того же совершенства как во Франции, где это также сделалось не вдруг, а весьма постепенно; да притом и надзор за такою выделкой весьма затруднителен, а главное: развитие и распространение табаководства у нас еще не довольно окрепло, чтобы теперь же наложить на него это стеснение.

Есть еще некоторые небольшие налоги, которыми также не следует пренебрегать. Укажу лишь на игральные карты. Играющие платят в действительности гораздо дороже, чем во чтo обходится игра карт, платят от 2 до 3 руб. за игру, и на этот излишек главным образом содержатся клубы, из него получает доход прислуга в домах, где играют в карты, а где не играют? Выгоды эти, думается мне, не столь уважительны, чтобы правительству следовало останавливаться пред их нарушением. Теперешний доход от карт идет на содержание воспитательных домов. Этот доход должен оставаться, конечно, неприкосновенным, но имеющий получиться излишек мог бы составить один из источников казенного дохода. Вероятно, есть и много других таких мелких доходных статей, мне неизвестных. Не забудем только, что ведь именно массой подобных мелких и разнообразных доходов Тьер возвысил доходы Франции для покрытия процентов на пять миллиардов, которые она должна была уплатить Германии.

Наконец, по нашему мнению, есть один прямой налог, который изо всех наиболее справедлив, уравнителен и наименее тягостен. Это налог на доход, получаемый с процентных бумаг, акций, облигаций и т. п., как правительственных, так и частных. Процентные бумаги составляют или предмет спекуляции, непроизводительной купли и продажи, приносящих иногда огромные барыши, но во всяком случае не составляющих производительного труда, а нечто в роде азартной игры, незаслуживающей покровительства; или они выражают собой, так сказать отстой, или осадок труда настоящего или прошедших поколений, переданный по наследству и приносящей обладателю доход безо всякого нового приложения к нему труда. Это, следовательно, уже как бы некоторый избыток, который гораздо справедливее облагать налогом, нежели труд личный, непосредственно дающий собою средства для существования, все равно, будет ли это труд рабочего, фабриканта, купца, или труд так называемых свободных профессий, которые все, даже при кажущейся значительности дохода, или, по крайней мере, оборота, могут в действительности давать весьма небольшие чистые остатки, нередко даже приводящие трудящихся, без вины их, к полной несостоятельности, к крушению их состояний, и, следовательно, в гораздо меньшей степени подлежащее обложению, чем результат труда, приносящего почти всегда верный доход. К тому же доход с процентных бумаг, поддающийся точному определению, не может быть оценен ни слишком высоко, ни слишком низко, как то легко бывает со всяким другим доходом, и притом не может быть скрыт или утаен. Обладатели такого дохода часто люди богатые или, по крайней мере, хотя в некоторой степени самостоятельные. Налог на эти бумаги есть единственное средство заставить очень богатых людей участвовать в несколько значительной мере в несении государственных тягостей; хотя, конечно, отчасти и он, подобно всякому прямому налогу, может оказаться во многих случаях стеснительным, но все же в гораздо меньшей степени, нежели все прочие виды их. Да оно как-то странно и дико видеть, что взимается подушная подать или, все равно, поземельная, ибо ведь тут изменена только форма, так сказать только предмет подати, а не самая сущность и количество ее, с крестьянина, зарабатывающего в поте лица хлеб свой, и притом способом весьма неверным, подлежащим множеству случайностей, а капиталы, дающие верный и постоянный доход, уже безо всякого приложения труда со стороны их обладателей, остаются без обложения. Пять процентов с дохода, приносимого процентными бумагами, составили бы уже довольно значительный доход, соответственно которому могли бы быть уменьшены наиболее тяжелые из прямых налогов, чтo, вместе с употреблением для сей цели избытков от вышеупомянутых косвенных налогов, довело бы прямые налоги, если и не до полной отмены, то, но крайней мере, до значительного минимума*.

IX

Строгий охранительный тариф, легкая для народа и доходная финансовая система и правильное отношение к обращающимся в государстве денежным знакам еще недостаточны для возведения страны на ту степень экономического благосостояния, к которой она способна по ее естественным ресурсам. Они недостаточны даже для совершенного излечения недуга невыгодного торгового баланса, для установления равновесия между ввозом и вывозом и для покрытия излишком вывоза тех уплат, которые приходится делать за-границу, помимо оборотов чисто торговых. А без этого, как мы видели, полное восстановление ценности монетной единицы невозможно. Для этого необходим еще ряд положительных мер, направленных непосредственно к развитию, распространению и улучшению существующих уже в стране отраслей промышленности и к созданию новых. И в этом отношении, полагаем, серьезных результатов можно достигнуть не иначе как при непосредственном содействии правительства.

Часто можно слышать мнение, что правительство не должно вмешиваться в промышленную жизнь страны, предоставив все естественному ходу вещей. И в этом случае, как во многих других, основываются на примере Англии, которая, как мы уже показали, находится, относительно России, так сказать, на противоположном экономическом полюсе. Но почему же не взять в пример Францию, которая обязана своим экономическим развитием как раз противоположной системе, т. е. разумному вмешательству правительства при Кольбере в промышленную жизнь страны? А в настоящее время если Франция и уступает Англии в широте торговых и вообще промышленных оборотов, то стоит нисколько не ниже ее по количеству накопленных капиталов, как это ясно показала та легкость, с которою она уплатила наложенную на нее громадную контрибуцию. Количество ежегодных сбережений Франции оценивается не менее чем в два миллиарда франков. Очевидно, что народный характер, степень промышленного развития страны и обилие капиталов должны решать вопрос о вмешательстве или невмешательстве правительства в экономическую жизнь народа. Говорят, что наша промышленность находится еще в детстве, чтo совершенно справедливо; но если это так, то и обращаться должно с нею как с детьми, т. е. воспитывать и направлять, а не оставлять на произвол с лозунгом: laisser faire, laisser passer. Если в стране изобилие капиталов, то конечно они будут искать выгодного себе приложения, охотно приниматься за новые предприятия, обещающие выгоду, потому что старые пути по большей части уже заняты. Напротив того, где капиталов мало, они довольствуются этими старыми избитыми путями, все еще дающими хорошее вознаграждение. Зачем, например, было капиталистам ломать себе голову, куда обратить им капиталы в то время, когда откуп, или поставка хлеба, или железнодорожные концессии, или страховые общества и т. п. предприятия с проторенными уже путями, давали хорошие барыши? Если при таких условиях явится вдруг какая-нибудь обещающая золотые горы приманка, как например сибирские золотые россыпи, или кавказская нефть, к ним, конечно, обратятся капиталы, но их не окажется на предприятия более скромные. На них надобно указать, разъяснить, что они могут быть выгодны, и тем привлечь капиталы, употребив на них сначала, тем или другим способом, средства правительственные.

Да и в самой Англии всегда ли было так; как теперь? Чтo такое знаменитый Кромвелевский Навигационный Акт, как не правительственное вмешательство, как не нарушение естественного хода вещей? Однако, именно он развил английское торговое мореплавание и вырвал из рук Голландцев торговое первенство. Чтo такое знаменитые корнбилли, поднявшие английское земледелие на такую высоту? Станут утверждать, что они были результатом экономических заблуждений (хотя они еще процветали во время самого разгара экономической теории свободы торговли), которые исчезли, к великому благополучию Англии, с установлением в, общественном мнении более здравых экономических понятий. Что хлебные законы были отменены вo время, с этим спорить не стану; но если б их вовсе не было, то смело можно утверждать, что хлеба ввозилось бы теперь в Англию в несколько раз больше, чем его ввозится. Да и в не столь давнее время, не оказало ли правительство самого существенного и огромного вспоможения английскому земледелию, дав ему миллионы на устройство системы дренажа?

Но если в самой Англии правительству и не приходится способствовать развитию той или другой отрасли промышленности ни отрицательными мерами таможенной охраны, ни мерами положительными, то совершенно иначе действует оно в Индии. Чайные плантации в Ассаме дают теперь 50 миллионов фунтов чаю, а не правительство ли содействовало заведению и разведению их, не правительство ли развело огромные плантации молодых чайных деревцов для раздачи плантаторам? Не то же ли самое делают Английское правительство в Индии и Голландское на острове Яве с хинными деревьями? На Яве плантации и принадлежат, кажется, правительству. Около двух лет тому назад, я имел случай познакомиться с очень интересным человеком, русским подданным, который странствовал по свету и, между прочим, занимал видное место в ботаническом саду в Брисбене, в Австралии. Он рассказывал, какие условия делает Английское правительство для разведения там разных полезных деревьев, фруктовых и других, и вообще растений. Оно засаживает, например, на ,свой счет пригодные для сего долины тековым деревом (Tutona gransis) и т. п.

Главные средства, какими правительство может оказывать прямое содействие возникновению, распространению и улучшению разных отраслей промышленности, по моему мнению, суть доставление и обеспечение сбыта произведениям; пример, наглядно доказывающий выгодность какого-нибудь промысла или какого-либо улучшения в производстве, и заведение новых отраслей промышленности на собственные средства и собственными стараниями. Примеры всех этих трех способов воздействия на промышленность мы укажем. Сверх этого, существует еще несколько средств, как-то: премии, выставки, специальные школы, которым мы придаем сравнительно меньшее значение. Школы могут принести действительную пользу промышленности только чисто практические, действующие примером, наглядностью и навыком. В Англии все промышленное обучение идет этим путем, и в этом с нее можно и должно брать пример; даже практическая медицина изучалась там таким способом. Тем отраслям промышленности, которые для преуспеяния своего должны освещаться светом науки, этот свет, это высшее руководство дается не прикладными школами, а высшим научным образованием, конечно, в соединении с природным талантом.

Само собою разумеется, что мы не можем иметь притязания указать на все те отрасли промышленности, которые могут быть вновь заведены в России, распространены и улучшены. Самая значительная доля их получит необходимый для их развития жизненный толчок уже одною косвенною мерой таможенного покровительства, Мы можем лишь указать на некоторые примеры, почему-либо обратившие на себя наше внимание.

Прежде чем приступить к этому, возвратимся еще к оживляющим всякую вообще промышленность путям сообщения; о некоторых из них мы уже упоминали при случае (Сибирская и солевозные железные дороги). Между железными дорогами, в которых нуждается Россия, есть одна, про которую лет пятнадцать тому назад писалось и говорилось, о которой приходилось писать и мне, проведение которой даже было в принципе решено, но которая, кажется, совсем забыта, между тем как другие дороги, даже совершенно излишние, были с того времени построены пока в чистый убыток стране. Я разумею дорогу, которая соединила бы судоходные части рек Вятки и Северной Двины, от слободы Кукарки или города Уржума до слияния Вычегды с Двиной. Дорога эта, по характеру местности и по чисто-торговому (а не пассажирскому) своему характеру, была бы очень дешева и не только оживила бы север и сделала бы из Архангельска значительный центр вывозной торговли, но доставила бы сбыт для хлеба и вообще сырых продуктов весьма значительному пространству и, удешевив провоз, конечно усилила бы производство и отпуск. Взгляд на карту показывает, что реки Вятка и Северная Двина, от устья Вычегды, лежат в одной прямой линии, которая может обратиться в непрерывный путь сообщения, если в промежутке, разделяющем судоходные части этих рек, провести железную дорогу длиной верст в 450. Всего лучше было бы построить ее на выпущенные специально с этою целью кредитные билеты, так как сумма, потребная на это, не велика и, при экономическом устройстве, едва ли превзойдет 15 миллионов рублей. Пространство, которое нашло бы себе в этой новой дороге самый короткий и дешевый путь сбыта обнимает собою, кроме всей Вятской и Уфимской, части Пермской, Оренбургской, Самарской (уезд Бугульминский) и Казанской губерний. Наконец, если будет проведена Сибирская железная дорога, то для части сибирских произведений: хлеба, масла и пр., который будут предназначены к заграничному сбыту, не будет более дешевого и прямого пути от пересечения ее Камою ниже Сарапула, как именно Камою, Вяткою, предлагаемою железною дорогой и Северною Двиной к Архангельску. Говорят о невозможной, по нашему мнению, железной дороге от Рыбинска или Вологды к Архангельску, не обращая внимания на то, что хлеб, отправляемый от устьев Вятки, уже пройдет почти весь путь до Архангельска в то время, когда, идя вверх по Волге, он только что достигнет Рыбинска, после чего ему будет предстоять еще почти тысячеверстное пространство по железной дороге, по которой ему, конечно, и идти не зачем, а уже гораздо дешевле направиться к Петербургу водой или железными дорогами. Такое сокращение и удешевление пути не может же остаться без влияния на увеличение отпуска, а следовательно на развитие земледельческой промышленности в означенном обширном пространстве, не считая даже Сибири с пятью-шестью миллионами населения.

Говоря о сбыте сибирских продуктов чрез Архангельск, как о самом удобном по краткости и дешевизне пути, не могу не выразить своего искреннейшего убеждения, что все надежды на развитие сбыта и торговли сибирскими реками чрез Ледовитый Океан и Карское море, которое покойный Бэр так удачно назвал ледником (Eiskeller), навсегда останутся несообразным с делом мечтанием. Не говоря уже о северо-восточном пути в Японию и Тихий Океан, на котором на одну, с трудом проскользавшую, Вегу всегда будет приходиться по десятку погибших Жанет, не говоря о столь прославленном и с таким восторгом принятом в России путешествии г. Норденшельда (теоретический результат которого не прибавил ничего к тому, чтo уже мы знали из трудов русских путешественников, начиная от казака Дежнева до Цивильки, Пахтусова, адмирала Врангеля и графа Литке и иностранцев Баренса и Беринга, а практические результаты равны нулю), даже торговые сношения через Обскую и Енисейскую губы* могут быть только более или менее любопытными и удачными попытками и случайностями, а не практическим делом. Да путь этот от действительно богатых местностей Южной Сибири по Оби и Иртышу не был бы даже и короче, чем путь частью реками, частью железными дорогами на Каму, Вятку, Северную Двину и Архангельск, а принимая во внимание удлинение морского пути и опасности, сопряженные с ним в этих высоких широтах, а следовательно вздорожание фрахта, он в сущности был бы и дороже.

Но не одни железные дороги служат удобными путями для торговли; во многих отношениях реки даже превосходят их. Никакие искусственные пути не могут, например, заменить нам нашей Волги, а между тем, вторая после Волги река остается у нас до сих пор каким-то неполным, искалеченным, отчасти разбитым параличом организмом. В торговом отношении все равно, как если бы верхний Днепр, протекающий через плодороднейшие места Киевской, Полтавской и Черниговской губерний, терялся ниже Екатеринослава, подобно степным рекам, в песках. Прорытие обводного канала мимо днепровских порогов, как, например, обойдены в Швеции Трольгетские водопады, в несколько крат увеличило бы значение Днепра и, удешевив сбыт, усилило бы обороты Херсона и Николаева по вывозной торговле. Мне думается, что такое предприятие было бы несравненно полезнее, например, осушения Пинских и Мозырских болот, от которого мелеет Днепр и которое лишает нашу западную границу стратегической защиты, стoящей многих первоклассных крепостей, не допускающей возможности соединиться врагам, которые наступали бы на нас одновременно с запада и с юго-запада, - случай конечно, не выходящий за пределы возможности и даже вероятности.

Еще одно гидрографическое сооружение принесло бы России неисчислимые выгоды в весьма различных отношениях: это - направление течения Аму-Дарьи по ее старому руслу в Каспийское море. Недавний прорыв показывает возможность этого предприятия, напрасно считаемого химерическим. Существование низины на пути этого русла, которая образовала бы обширное озеро и огромным испарением с его обширной поверхности могла бы препятствовать достижению воды до моря, не составляет неустранимого препятствия. Прибрежными валами можно бы заставить течь реку в сравнительно узком русле; огромной трате воды поливными каналами, так называемыми арыками, можно бы противодействовать устройством обширных водоемов, которые, наполняясь водой при излишестве ее в реке, потом выпускали бы ее для орошения. Наконец, если бы все-таки не хватало в новой реке воды для надобностей судоходства (цель орошения, т. е. обращения бесплодной пустыни в плодородную страну была бы достигнута во всяком случае), то знакомые с местностью утверждают, что не было бы невозможным пустить Сыр-Дарью в Аму и слить таким образом в одно русло эти две среднеазиатские реки. Насколько это удобоисполнимо, я, конечно, судить не могу. Издержек на такое предприятие жалеть бы не следовало; оно равнялось бы, в своем роде, прорытию Суэцкого канала. Перехожу к главному предмету этого отдела моей статьи. Хлебопашество или вообще земледелие, как главный, основной промысл русского народа, конечно, прежде всего должно обращать на себя внимание. Я не принадлежу к числу тех, кто верят в хронические голодухи и во внезапное оскудение почвы России, не исключая даже знаменитого чернозема. Для этого нужно быть человеком или решительно не знающим России, или чрезвычайно легкомысленным, или до крайности тенденциозным, или, наконец, чтo впрочем совершенно тождественно с легкомыслием, надо питать полное доверие к числовым данным нашей промысловой и в особенности земледельческой статистики. Впрочем, и легкомыслие, и статистика, и незнание России служат только к распространению этих несообразностей; истекают же они не из чего иного, как из тенденций и, чтo весьма замечательно, из двух диаметрально противоположных тенденций. Одной из них надо было доказать, что воля, данная презренному дикарю, русскому крестьянину, разорила русское хозяйство, как помещичье, так и само крестьянское; другой, что эти самые крестьяне, хотя и ставшие в самые новейшие времена прокаженными, суть все-таки настоящие представители демократии и, как таковые, не могли не быть обиженными и обделенными при назначении им наделов во время освобождения. И эта вторая тенденция основывает свои выводы на результатах, добытых первою.

Но, хотя мы и уверены, что почва наша не оскудела внезапно, а осталась плодородною там, где была таковою, нынешний 1882 год лучше всего это доказал, как раз вслед за воплями об оскудении, громче всего раздававшимися, как нарочно, в прошлом году; тем не менее, в иных местностях она действительно скудна, но скудна уже очень давно. Хотя, полагаем, мы еще можем и будем вывозить много хлеба за границу, но тем не менее лучше иметь возможность вывозить еще более; хотя, наконец, мы убеждены, что сам Русский народ, говоря вообще, т. е. на большей части русской территории, за исключением лишь случайных неурожаев, пока еще вдоволь, а не в проголодь питается хлебом, тем не менее надо желать и стараться, чтобы не было и этих частных, но прискорбных исключений. В этом последнем отношении, т. е. относительно временных неурожаев, должно заметить, что никакие хозяйственные улучшения совершенно освободить от них не могут, что они случаются везде, где народ живет преимущественно земледелием, что от этих несчастий может предохранить только правильно примененная пословица: береги денежки на черный день. А денежкой не может тут быть ничто другое, как самый же хлеб, засыпанный в запасные магазины, которые были учреждены у нас после печальных опытов половины тридцатых и начала сороковых годов, когда самые плодородные местности России были посещены не только неурожаем, но действительным голодом, но которые почему-то были заброшены в новейшее время.

Как ни желательны, как ни настоятельны улучшения в нашей земледельческой промышленности, нам придется очень долго их ожидать, если будем надеяться на введение так называемого рационального сельского хозяйства с его сложными севооборотами, посевами корнеплодных растений, увеличением и усилением скотоводства, - долго, говорю я, придется ждать даже в больших помещичьих имениях, и никогда не дождаться на землях крестьянских, помочь которым всего желательнее.

Данные, получаемые теперь от корреспондентов из разных губерний, более достоверные, чем огульные цифры посевов и урожаев, собираемые чрез полицию, ясно показывают, что везде (и по всем сортам хлебов и других посевных растений урожай на крестьянских землях значительно менее, чем на помещичьих. Улучшений в крестьянских хозяйствах, да и в большинстве помещичьих, на землях, отдаваемых в аренду, можно ожидать лишь в том случае, если возможно привести улучшения к самым простым элементарным приемам, а выгодность этих приемов доказать ясными убедительными примерами, в возможных для крестьян, и вообще для небогатых людей, условиях, - примерами, которым оставалось бы просто подражать. И это, кажется, возможно. Основное, само по себе очевидное правило всякой земледельческой промышленности состоит в том, чтобы почва, на которой возделывается любое растение, заключала в себе достаточное количество тех питательных веществ, которые для этого растения требуются. Если почва сама по себе ими богата, - тем лучше; если же их в ней недостаточно, то нужно добыть их извне. На это существуют три простые средства: 1) распахивать почвы, которые вообще богаты питательными частями и могут, смотря по качеству своему, выносить в течение более или менее долгого времени культуру безо всякого удобрения; или 2) добывать эту питательную почву из глуби, выворотив на свет и воздух плодородную почву, добавляя этим чего не достает в оскудевшем уже от долгой культуры поверхностном слое; или, наконец, 3) принося в почву, уже истощенную, недостающие для питания вещества извне.

Вспахивать нови в большинстве наших губерний нельзя, или потому, что их больше нет, или потому, что для сего надо бы истреблять леса, необходимые в других отношениях. Поэтому пользоваться новями можно только посредством переселений в незаселенные еще или малозаселенный местности. Было уже разъяснено и доказано, и в газете Русь и в прекрасной статье г. Маркова в февральском нумере Русской Речи, что огульное переселение миллионов людей и невозможно, и вредно; что оно лишило бы работников местности, в них нуждающихся, сделало бы в них невозможным ни развитие промыслов, ни усовершенствование сельского хозяйства, которое при недостатке рук должно сохранить свой прежний экономический характер при почве, уже значительно истощенной; приучило бы народ к перекочевке с места на место для отыскания обширных пространств, где можно бы держаться залежной системы хлебопашества, к которой и так имеет он склонность и любовь; наконец переносило бы центр тяжести государственной силы далее и далее на восток и тем открывало бы простор натиску с запада. Переселение должно исходить только из местностей, действительно густо населенных земледельческим населением, или из общин, получивших малые даровые наделы, и должно бы направляться с содействием правительства по крайней мере в места, к которым можно применить название хотя и в совершенно другом смысле - не столь отдаленных: в Заволжье, южную Россию и Ставропольскую губернию.

На одну из местностей этой последней я считаю полезным обратить общее внимание как на действительный земледельческий рай. Вместо описания общими местами необычайного плодородия этой страны, я расскажу эпизод из моей поездки на несуществующую реку Маныч, до сих пор составляющую не малую географическую путаницу, о чем позволю себе сказать несколько слов в виде топографического введения. Известно, что в южной части области Войска Донского и вдоль границы ее и Астраханской губернии со Ставропольскою пролегает ложбина, след высохшего морского пролива, бывшего последним остатком соединения Каспийского и Азовского морей. Ложбина эта, до версты и более шириной, весьма резко обозначается крутыми берегами и совершенно горизонтальным дном с сильно солончаковою почвой. По обеим своим оконечностям, т. е. к Дону и к Каспийскому морю, эта резкость очертания теряется, и ложбина незаметно сливается с общею равниной степи. В эту ложбину, как в самую низменную часть степи, вливается текущая с кавказских предгорий речка Егорлык и направляется вдоль по ложбине на запад. Начиная с этого места, в горизонтальном дне ложбины есть узкое русло или канава в несколько сажен шириной, которая по ложбине и принимает название Маныча, но есть не чтo иное как Егорлык, который вовсе в Маныч не впадает, ибо никакой другой речки, ни даже следов речки кроме самого Егорлыка нет; а к востоку от того места, где Егорлык втекает в ложбину, продолжающуюся и далее к востоку со своим горизонтальным дном и крутыми, правильно стесанными берегами - никакой канавы, никакого речного русла нет. Вскоре после этого ложбина Манычская расширяется и вмещает в себе Манычское соленое озеро или Гудило, которое ни малейшим притоком ни в западном направлении с Егорлыком, ни в восточном - с Калаусом не соединяется, а образует совершенно отдельный самостоятельный водный бассейн, что можно было уже теоретически предвидеть, так как никакое соленое озеро истока не имеет, а если б имело его, то, постепенно промываясь, выщелачиваясь, наконец перестало бы быть соленым. За Манычским озером к востоку ложбина - след бывшего пролива опять суживается, опять представляет вид правильного русла с крутыми, резко очерченными берегами, с горизонтальным дном, но опять-таки без малейшего следа канавки или рытвины, обозначающих след хотя бы самой маленькой речки. Далее к востоку втекает в ложбину река Калаус, совершенное повторение Егорлыка в западной части ложбины, но несколько значительнее и многоводнее его.

Далее к Каспийскому морю в этой местности я не был, но из слов лиц, знакомых с нею, видно, что к своему восточному концу ложбина теряет свои правильно резкие очертания, точно также как и на западном донском конце. Итак, есть Манычская ложбина, включающая в себе три системы вод, совершенно между собою раздельных: Егорлык, Манычское соленое озеро и Калаус, а никакой реки Маныча нет.

Переехав по Царицынскому тракту с северной на южную сторону Манычской ложбины, я приехал в деревню Дивную. Было еще довольно рано, и я вышел на улицу. В разных местах лежало несколько совершенно пьяных мужиков. Я обратился к провожавшему меня крестьянину с вопросом. "Чтo это у вас, праздник чтo ли?" Мой спутник отвечал мне на половину с гордостью, на половину с насмешкою: "Середа." - "Как же у вас в будни не работают?" - "Зачем нашим хозяевам работать, на то батраки и наемные есть". Вследствие этого разговора я стал расспрашивать разных мужиков и, между прочим, узнал, что один из тамошних крестьян, некто Харин, переселившийся 18 лет тому назад из Тамбовской губернии всего с двумя волами и одною лошадью (я посетил эту местность в начале июня 1866 года), собрал в прошлом году тысячу пятьсот четвертей пшеницы (я нарочно выписываю это число словами). "Да сколько же он десятин сеял?" - "Тридцать озимою и тридцать яровою", быль ответ. Десятины эти были, конечно, хозяйственные, т. е. в 3.200 кв. саж., и при посеве 9 мер на десятину. Во всяком случае, урожай был кругом слишком сам?20, но в такие годы, как 1865 и 1866, случается собирать и сам?30, и сам?40. "Так у вас, значит был отличный урожай?", спросил я. - "Да два года хорошо уродилось, теперь хоть шесть лет ничего не рожайся, нам все равно". И это при следующей системе хозяйства: вспахав землю, сеют пшеницу; на следующий год ее уже не пашут, а только боронят и сеют рожь, а после этого года два, три собирают падалицу. Один крестьянин при деревне Рагули (верстах в 50 от Дивной) накосил в 1865 году такой падалицы 280 четвертей. На следующее утро я поехал степью в деревню Рагули, лежащую близь впадения Калауса в Манычскую ложбину, и оттуда к реке Айгуру. Дорога, конечно, не меряная, но ехали мы, с небольшими остановками и хорошею рысцой, до вечера - до словам ямщика, было тут верст пятьдесят или шестьдесят - и мне объяснились причины столь необычайных урожаев. Во всю дорогу, насколько глаз видел, вся степь поросла полевым клевером (Trifolium arvense) такой густоты, даже можно сказать плотности, с которою никакой посев не мог сравниться. Цветочные головки были как бы выровнены по ватерпасу, и эта растительность делала такое впечатление, что, казалось, если лечь на траву, то она не подастся и будет поддерживать тело. Степь эта была местом пастбища кочующих здесь Туркмен, не знаю когда поселившихся или поселенных сюда. На зиму они уходят к югу, на низовья Кумы, где тростник дает зимой пищу для их скота и укрывает их от непогод и снежных бурь. Стравить всей этой роскошной травы стада их не могут, и они, пред уходом, осенью сжигают высохшую траву, чтo возбуждало большое негодование у жителей посещенных мною деревень, жаловавшихся на малоземелье и стеснение от Туркмен. Хотя нельзя сказать, чтобы Туркмены стесняли небольшое число поселенных здесь Русских, как видно из предыдущего; но эти поселения все же составляют только редкие и ничтожные оазисы на этой переполненной плодородием почве. Сожжение травы Туркменами, конечно, не только сохраняет, но даже увеличивает лежащий в почве капитал. Но не довольно ли уже времени лежит он мертвым, и не пора ли воспользоваться им, пустить его в оборот? Местность эта просится под заселение земледельческого, а не кочевого народа, и Туркмен, казалось бы, можно куда-нибудь и переселить, хоть обратно к собратиям их на восточный берег Каспийского моря.

Но давно известно, что нет лица без изнанки, медали без оборотной стороны, розы без шипов. Так и эта привольная местность, климат которой, кажется, пришелся по русским людям из средних губерний, - ибо ни о каких болезнях, уносящих так много Русских в Закавказье, я здесь не слыхал, - страдает недостатком воды. Реки редки, и вода в них становится солонцеватою после летних жаров; но к этому, кажется, жители привыкли.

Конечно и по Калаусу, и по Айгуру еще есть места для поселения новых деревень, и население существующих деревень может быть значительно увеличено, ибо, при здешней системе хозяйства, которую еще долго не придется менять, покосы и поля могут находиться в очень далеком расстоянии от деревень, как это существует и в Новороссии; но все же желательно было бы воспользоваться такою страной в полной мере. Если где-либо, то именно здесь следовало бы сделать опыты буравления артезианских колодцев. Даже в случае неудачи расход ограничивался бы несколькими десятками тысяч, много сотнею тысяч рублей, а заселение такой местности в недальнем расстоянии от портов Азовского моря, Ейска или Ростова, может доставить на десятки миллионов пшеницы.

Но в более заселенных губерниях, даже с плодородною черноземною почвой, уже мало нови. Ее нет на поверхности; но еще много в глубине. Глубокое взрыхление почвы вывернет ее наружу, подвергнет влиянию воздуха, и зарытый капитал даст богатые проценты. Глубокая пахота, конечно в глубокой и плодородной почве, действует благодетельно на растения трояким образом. Во-первых, она предлагаете им обильный, нетронутый еще запас питательных веществ, во-вторых, усиливает развитие корней, увеличивает число точек прикосновенья корневых мочек с почвой, и тем позволяет каждому растению вытягивать питательные вещества с большей поверхности; а в-третьих, в глубоко разрыхленном слое больше накопляется влажности, и она долее сохраняется на глубине, что, в местностях, подверженных засухам, составляет едва ли не главное условие хороших урожаев. Какое влияние оказывают глубоко разрыхленные почвы, показывают древесные насаждения около Севастополя, никогда не поливаемые при тамошних сильных засухах. Французский плодовод Мортилье приводит следующий пример: "Прошлого года, - говорит он, - я показывал свои персики одному приятелю; с некоторою гордостью я обращал его внимание на удлиняющие ветви побеги в два метра длиной. Я приехал из Бургундии, отвечал он, и видел лучше этого; я видел персики, побеги которых достигали средним числом трех метров (41/4 аршина). Приятель мой был знаток, я стал его расспрашивать. Узнав, что персики, всего трехлетние, были посажены в почве перекопанной до глубины двух метров, я перестал удивляться". Конечно, для растений травянистых нет надобности, да и невозможно разрыхлять почву до такой глубины, как для растений древесных; но и значительно меньшая глубина разрыхления, например на один фут, окажет благодетельные результаты, - и это не невозможно. Один весьма опытный агроном говорил мне, что с вдвое меньшею силой против употребляемой ныне для вздирания почвы в южной России (на чтo иногда употребляют, например, в Крыму, до 7 пар волов), но при употреблении хорошо устроенных специально с этою целью плугов и пропахав вторично по проведенным раз бороздам, можно взрыхлить поверхностные слои до 8 и даже до 10 вершков. Но как привести это в исполнение, как побудить крестьян принять систему такой глубокой пахоты? Не иначе, как примером. Пусть правительство или земство, сначала хоть в одной местности, а потом во многих, вспашет на свои средства два равные куска земли, хоть в десятину каждый, на обыкновенную и на увеличенную глубину. Разница результатов, особенно, если случится сухой год, покажет наглядно выгоду глубокой пахоты, и такому примеру захочет последовать всякий, если только средства ему это позволят. Средства же эти опять-таки могут доставить или правительство, или земство, заведя хорошего устройства плуги, которые, за известную плату, взимаемую после урожая, отдавались бы в наймы желающим ими воспользоваться. При удаче опыта, нашлись бы и частные люди, и сами крестьянские общества, которые завели бы такие плуги и отдавали бы их внаймы, как теперь отдают внаймы и даже развозят по полям паровые молотилки и берут за них известную долю зерна, как на мельницах за помол. Чтo же касается силы, которая могла бы пахать этими плугами, то, по счастью, в ней нет недостатка, по крайней мере, в той обширной полосе, где земля обрабатывается волами.

Как теперь соединяются несколько хозяев, чтобы взодрать почву; также точно могли бы они соединяться, чтобы вывернуть эту почву из глубины. Конечно, дело это гораздо затруднительнее в тех черноземных местностях, где пашут лошадьми, но однако же не невозможно. Прежде всего заметим, что где пашут лошадьми, там употребляют сохи; уже замена их легкими плугами или даже употребляемыми во многих северных губерниях косулями, берущими все же глубже сохи, была бы некоторым успехом. Но ввести и это можно только примером, тем же способом, который мы указали выше, непременно вспаханием двух полос земли на правительственные или земные средства, при всех прочих равных условиях, двумя различными орудиями - сохой, или легким плугом. Следовало бы, далее, завести или сильных лошадей, или, что дешевле, волов, и, сделав с ними те же сравнительные наглядные опыты, вспахивать ими землю для желающих. Таких животных, опять видя выгоду, стали бы заводить или частные лица, или сами общества и, за известную плату, глубоко вспахивать ими землю. Замечу, что такую глубину пахоты не надо повторять ежегодно, потому что земля, раз глубоко вспаханная, слегшись на поверхности, сохраняет свою рыхлость и удобопроницаемость как для влажности, так и для корней по нескольку лет; а это значительно удешевляет дело, ибо каждый год пришлось бы так глубоко пахать только некоторую часть полей. Для полного успеха нужно бы делать эту глубокую вспашку осенью, чтобы вывороченная почва за зиму выветрилась и разрыхлилась.

Наконец, там где почва действительно истощена или бедна искони, где пахотный слой не глубок, ничего не остается, как прибегать; к удобрению. Но заставить прибегать к удобрению, и именно тем, чем нужно по свойствам почвы, опять можно лишь примером на правительственные или земские средства. Для сего надо сделать предварительные опыты в каких именно составных частях данная почва нуждается, а так как почвы большею частию одинаковы на большие расстояния, то таких опытов придется делать не слишком много. Впрочем, можно даже наперед сказать, что недостаток этот, лишающий почву плодородия, заключается преимущественно в калийных солях, фосфорных и частью в азотистых соединениях. Но эти последние в некоторых количествах сообщаются почве в обыкновенном скотском навозе, следовательно главное дело в двух первых. И тут, сравнительные наглядные опыты должны убедить в выгодности употребления этих искусственных удобрений: фосфоритов, хлористого калия, золы, пудретов и т. п., и вещества эти должны быть доставлены желающим на счет правительства или земств заимообразно, по возможно дешевым ценам, точно так, например, как доставляется Ялтинским земством Серный цвет для обсыпки виноградников против оидиума. Такое доставление удобрительного материала будет, думается мне, гораздо полезнее денежных ссуд крестьянскими банками, ибо деньги могут часто пойти не на то употребление, на которое бы следовало, да часто, и при желании их употребить на хозяйственные улучшения, они, но незнанию, не будут употреблены столь производительно, как бы можно. Я часто говорю: на счет правительства или земства; но в большинстве случаев земства не имеют на это достаточных средств, поэтому правительство должно бы придти им на помощь займами, по возможности беспроцентными.

При употреблении различных удобрительных средств не должно упускать из внимания тех, которые уже употребляются в некоторых местностях России и находятся во многих местах под руками, но не идут в дело по незнанию. Кроме отбросов из больших городов, которые желательно было бы не терять по пустому и даже со вредом для общественного здравия, а обращать в пудреты или другие удобрительные препараты, я укажу на один пример. Проезжая в конце зимы, великим постом, по северной части Вельского уезда, Вологодской губернии, и по Шенкурскому - Архангельской, я заметил, что снежная пелена дороги была испещрена черными кучами какой-то грязи везде, где она пересекалась проселочными дорогами. Из расспросов я узнал, что по первопутью крестьяне ездят на торфяные болота, которых тут множество, и возят торф к себе на скотные дворы. В течение зимы он растаптывается, смешивается с твердыми испражнениями животных и, по своей губчатости, впитывает большое количество жидких испражнений, наиболее богатых аммониакальными соединениями, обыкновенно теряющимися при нашем способе сохранения навоза. К тому же, самый торф заключает в себе много неорганических соединений золы. По последнему санному пути этот унавоженный торф свозится на поля (в этой северной местности по большей части яровые), и крестьяне говорят, что, таким образом, получают отличные урожаи. И это торфяное удобрение должно бы точно также заставить принять, путем сравнительных примеров его выгодности. А во скольких губерниях с самою плохою почвой имеется бесконечное изобилие этого удобрения!

Вообще замечу, что на севере, например в Вологодской губернии, хорошо мне известной, земледелие стоит на гораздо высшей точке, чем в средних и черноземных губерниях. Так называемые пожни, заливные места изобильных здесь озер и рек, доставляют много сена (хотя и не отличного качества, ибо оно состоит преимущественно из осок), собираемого поздно, уже по окончании полевых работ, и потому скота держат много. При возке навоза не довольствуются обыкновенным навозом со скотных дворов, но собирают все остатки и отброски, навоз с проходящих через села дорог, испражнения человеческие (которые, впрочем, большею частью скопляются в тех же скотных дворах, находящихся под одною крышей с жилыми строениями), опавшими листьями из садов (это у помещиков, конечно). Землю пашут отлично, разрыхляют в пух и орудиями гораздо лучшими, нежели сохи, - косулями. Мне известны примеры урожаев сам?13 и сам?14, полученных единственно вследствие тщательного надзора и присмотра, без употребления каких либо особых удобрений. В Архангельской губернии, впрочем, там, где уже не занимаются хлебопашеством, именно в Кемском уезде, крестьяне унаваживают даже луга. Мы убеждены, что только указанным здесь путем может быть достигнуто улучшение земледелия в России в сравнительно непродолжительное время. Само собою разумеется, что я ничего не имею и против всяких других средств улучшения сельской промышленности, против увеличения посевов картофеля и других корнеплодных растений, кормовых трав и т. п.

Еще есть одно весьма действительное средство улучшения земледелия, особенно в южной и юго-восточной России, это - орошение. Но на общеприменительность этого средства трудно рассчитывать. При особых обстоятельствах, в некоторых частных случаях, ничто не может сравниться с его пользой. Такова, например, система орошения, уже приводимая в исполнение в Заволжской степи и столь интересно изложенная в январской книжке Русской Речи г. Самсоновым. Но вообще, система орошения водой из рек может быть применена с успехом или в низовьях рек, где поверхность почвы лишь немного выше уровня воды, или в странах гористых, с очень крутым падением. Здесь, давая каналам меньший уклон, можно легко проводить воду в места, очень высоко лежащие над горизонтом речной воды ниже по течению. Но как сделать это при слабом падении рек, когда эти последние текут в глубоких долинах и окружены страной на сто, на двести и более футов выше их уровня? Или нужно начинать оросительные канавы за сотни верст выше по течению, или поднимать воду посредством машин. Ни то, ни другое, по всем вероятиям, не окупит издержек.

Другой важный предмет составляет лесосохранение. Я не буду говорить ни о лесоразведении, ни об усилении строгости законов против самовольных порубок и т. п. Я хочу обратить внимание лишь на то, что и в этом деле меры косвенные, может быть, еще более действительны, чем меры прямые и непосредственные. Если уменьшить потребность в лесе на главное его употребление - топку, заменив его разными видами минерального топлива, то неприметно достигнутся благодетельные результаты. И в этом деле правительство может подать пример. Должно бы постановить, чтобы все казенные здания: казармы, больницы, училища, правительственные и присутственные места, казенные квартиры, а также земские и общественные заведения, во всех тех губерниях, где лес уже не в излишке, отапливались каменным углем, торфом, нефтью или нефтяными отбросами. Для этого придется устраивать лучшие и более экономические печи, и поданный пример не замедлит распространиться. В некоторых местах это уже и делается, но далеко не везде, где можно. Укажу как на пример, который собственно и подал мне эту мысль, на ежегодное количество дров, запасавшихся в Ливадии для всех тамошних служб и помещений, между тем, как в Крыму несомненно выгоднее топить углем, чем дровами, в чем я имел случай убедиться в Никитском саду*, где уголь почти уже заменил дрова.

Еще одно средство. На пассажиров железных дорог и кладь быстрого сообщения недавно наложена большая надбавка к плате за билеты. Не буду распространяться об этой мере, финансовые результаты которой по меньшей степени сомнительны, в виду того, что, уменьшая число пассажиров и заставляя их брать билеты классом ниже, она, может быть, в той же мере усиливает приплату гарантии, в какой доставляет казне доход. К тому же, этот налог, хотя и косвенный, очень тягостен для путешествующих, потому что разом заставляет их приплачивать значительные суммы. Для меня в настоящем случае важно то, что в применении к железным дорогам, путям сообщения монопольным, налог ложится всею своею тяжестью на пассажиров, а для самих гарантированных железнодорожных обществ совершенно безразличен. Совсем иное оказалось бы, если бы налог этот был применен к речным пароходам, в особенности к волжским. Здесь конкуренция так велика, что некоторые общества или отдельные пароходы приняли бы на себя часть надбавки на пассажиров. Бывали ведь случаи, например, в Ростове, в Херсоне, что пароходы, чтобы перетянуть к себе пассажиров, объявляли плату низкую, до явного себе убытка, заводили хоры музыки и т. п. Если бы, следовательно, постановить, что после известного срока те пароходы, которые не введут у себя минерального топлива, будут подлежать надбавочному налогу на пассажиров, то, вероятно, это заставило бы скоро переделать устройство многих пароходов на топку углем или нефтью. Сохраняя дерево, подобная мера не мало содействовала бы развитию каменноугольной промышленности. Конечно, как почти для всех отраслей промышленности, так и для каменноугольной, было бы полезно установить некоторый налог на иностранный уголь, по крайней мере, для черноморских и азовских портов. В этом отношении замечу, что, например, на Лозово-Севастопольской железной дороге топят английским углем, а не русским, хотя, при доставке его морем большими количествами, цена его могла бы быть не дороже английской, то есть 17 к. за пуд. В вокзалах этой дороги топят печи даже сосновыми дровами, привозимыми дорогой, вероятно из Александровска.

В числе продуктов, получаемых из минерального царства, важную роль играет в промышленности углекислый натр или сода, которая у нас совершенно не добывается**, тогда как условия для получения ее самые благоприятные, потому что в числе наших соляных озер Астраханской губернии есть такие, которые доставляют не поваренную, а так называемую астраханскую соль, состоящую из смеси сернокислого натра и сернокислой магнезии. В пятидесятых годах астраханский аптекарь Оссе завел небольшой завод для добывания из нее употребительных в медицине двууглекислой соды и углекислой магнезии. Продукты были отличного качества, но дело не пошло. Глауберова соль идет, кажется, и в настоящем своем виде на приготовление стекла. Не знаю, употребляется ли для этого наша астраханская соль. Кажется, были попытки к вывозу ее для этой цели, также в пятидесятых годах, но по видимому не увенчались успехом, по причине затруднений, происходивших от опасения провоза корчемной поваренной соли под видом астраханской***.

Но одна промышленность вызывает другую. Если бы была принята система казенной монопольной продажи вина исключительно на вынос, потребовалась бы в огромном количестве стеклянная посуда, и стали бы заводиться стеклянные заводы. Им мог бы быть обеспечен сбыт их произведений, под условием употребления русской соды, чем тоже обеспечение было бы предоставлено и содовым заводам. На первое время могла бы быть дана и субсидия, не говоря уже о возвышении пошлин на иностранную соду, которой, в разных видах, ввозилось в 1876 году до 1.940,000 пудов на сумму 2.200,000 рублей.

Перейду к культуре двух растений, за продукты которых мы ежегодно уплачиваем за границу более 15 миллионов рублей, и из которых одно наверное, а другое весьма вероятно, могло бы расти у нас. Я разумею маслину и индиго.

Масличное или оливковое дерево растет уже очень хорошо на южном берегу Крыма. Оно свободно выдерживает морозы до 121/2 градусов по Реомюру, причем даже молодые побеги не страдают, так что оно выносливее лавра. Но есть несколько причин, которые препятствуют разведению маслины в этой местности. Она все-таки находится здесь на своей климатической границе и, как всегда в подобных случаях, не дает обильного плодоношения. Земля тут слишком дорога и воды очень мало, так что маслинам уделяется только самая худшая и неполивная почва; наконец, и это может быть самое главное, тут навоз слишком дорог, да его и нет в достаточном количестве; а маслина требует на тощей почве обильного и сильного унавоживания, как это и делается всегда в Южной Франции, в окрестностях Марсели, где огромные пространства засажены этим деревом. Но у нас есть край с климатом более теплым, нежели Южный Берег, с почвой необыкновенно тучною, нетребующею никаких удобрений, с достаточною влагой. Это юго-восточная оконечность Закавказья - Ленкоранский уезд. Во всей прибрежной равнине, имеющей до 15 верст ширины, и по предгорьям Талышинского хребта до нескольких сот футов высоты, оливки несомненно превосходно бы росли и давали бы отличные урожаи. В местности более холодной, именно в Баку, в крепостном рву бывшей крепости, росло превосходное оливковое дерево, которое осталось в моей памяти как первое, которое я в своей жизни видел. Если я называю Ленкоранский уезд, то потому, что был там в продолжение некоторого времени и лучше знаком с тамошними условиями; но без сомнения за Кавказом нашлось бы много и других местностей, где маслина отлично бы росла, как например, по всему черноморскому прибрежью, начиная от Туапсе, в Гурии, в недавно приобретенной Батумской области, а также по скатам в Рионскую долину, которая сама была бы, кажется, слишком сырою. Вероятно, и во многих местностях Туркестанского края оливки росли бы прекрасно. Надо еще вспомнить, что деревянное масло есть продукт, сбыт которого в больших размерах в России обеспечен, так как оно составляет необходимую принадлежность нашего богослужения, сожигается в больших количествах в лампадах пред образами всеми сословиями Русского народа, и в этом отношении оно незаменимо никаким другим горючим материалом, ибо религиозная обрядность консервативнее всего на свете. Деревянное масло никогда не постигнет участь других масл, стеарина и свечного сала, почти вытесненных из употребления более дешевым керосином. Мне случилось как-то читать в газетах странное предложение, сделанное также в видах замены иностранного продукта отечественным: употреблять вместо деревянного другое растительное масло, конечно, в уверенности, что климат не дозволит нам завести в любом количестве свое собственное деревянное масло. Можно смело ручаться, что такой замены никогда не произойдет, и разводителей оливок никогда не постигнет участь разводителей марены, вытесненной анилиновыми красками. Прибавлю еще к этому, что культура оливки очень проста: масличные деревья не требуют почти никакого ухода на плодородной почве. Обрезка их очень проста - это не то тонкое искусство, которым немногие садовники вполне обладают, как обрезка плодовых деревьев, в особенности груш и яблонь. Все дело ограничивается здесь вырезкой сухих и лишних, внутрь растущих, ветвей, разрежением кроны, чтобы сделать ее вполне проницаемою для света и воздуха.

И однако же, едва ли какой частный человек примется, в сколько-нибудь значительных размерах, за разведение оливок, потому что надо ждать не менее 12 лет, чтоб они начали давать плод, и не менее 20 или 25, чтобы получать с них значительный доход. Поэтому начать такое дело не может никто кроме правительства, подобно тому, как правительства Англии и Голландии начали же дело хинных плантаций в Ассаме и на острове Яве. Но если бы только правительство стало разводить оливковые плантации, хотя бы в очень значительных размерах, то в этом еще мало было бы пользы; надо заинтересовать в этом деле и частных лиц, и это не трудно. Пример всего лучше объяснит дело.

800.000 десятин Манычской степи, в пределах земли Войска Донского, предназначены правительством для коневодства, и желающим заняться им лицам войскового сословия раздавались земли под условием разведения на них лошадей.

Но коневодство собственно промысел не очень выгодный, и потому получившие эти земли обязывались иметь одну лошадь на 12 десятин земли, а остальное пространство могли употребить под разведение более выгодных пород рогатого скота и овец. Таким же точно образом и в Ленкорани могли бы раздаваться земли под подобными же условиями, например, с обязательством треть или четверть земли засаживать масличными деревьями, выгоды от которых можно ожидать лишь в довольно отдаленном будущем, с правом употребить остальную землю под более выгодные, скорее оплачиваемые культуры.

Одна из этих выгодных культур, думаю я, будет индиго. Но как же опять раздавать земли частным лицам, когда эти земли должны быть неотчуждаемою государственною собственностью для заселения малоземельных крестьян? И в этом деле, как и во всяком другом, более всего должно опасаться доктринерства, того узкого учения, девизом которому служит знаменитая фраза: "perissent plutot les colonies qu'un principe"*. Во-первых, климат Ленкоранского уезда, как и многих других местностей Закавказья, совершенно непригоден для русского крестьянина, и они вовсе туда не стремятся; а во-вторых, разведение маслин и подобных растений едва ли крестьянское дело. Если где это окажется нужным и земли будут раздаваться с толком, с мерой и с несомненною государственною пользой, то почему же их и не раздавать?

В 1855 году, в мою бытность в Ленкорани, встретил я на пароходе одного тамошнего землевладельца, г. Козицкого, который начал разводить там индиго. Я видел образцы приготовленного им красильного вещества; оно было самого превосходного качества, с нежно красным изломом, так что ему предлагали за него в Москве 110 и даже 120 руб. за пуд. Приготовлено же им было только несколько пудов. Для добывания бoльшего количества у него не было средств. Представив образцы, он получил правительственную субсидию, стал разводить дающие индиго растения, именно вид Indigofera argentea. Потом я узнал, что его постигла неудача. Какие-то насекомые два года сряду поедали листья растений, средства его истощились, и этим кажется дело и кончилось. Если б оно удалось, то это была бы только счастливая случайность, на которую в подобном деле рассчитывать нельзя. Индиго не деревянное масло. Это последнее дается одним определенным растением, климатические требования которого известны; тут нет надобности делать долгих предварительных опытов. Напротив того, индиго получается от многих видов обширного рода Indigofera, заключающего в себе до 150 кустарников, полукустарников, травянистых многолетних и однолетних видов, требующих весьма различных климатических условий. Следовательно, чтобы систематически ввести их культуру, надо предварительно определить, какие из этих многочисленных пород соответствуют данному климату и другим местным условиям, хоть, например, какая подвергается нападениям местных насекомых и какая им противустоит, ибо из того, что один вид поедается насекомыми, не следует еще, чтобы поедались и другие, ибо насекомые очень часто весьма разборчивы. Так, например, пресловутая филлоксера, уничтожая европейский виноград Vitis vinifera, мало вредит некоторым американским сортам, по крайней мере, в диком состоянии; а кровавая тля, губящая яблони, оставляет совершенно в покое груши, хотя оба дерева принадлежат к тому же роду. Избрав пригодные виды опытами в малом размере, должно приступить к опытам в больших размерах, для определения сравнительной экономической выгодности этих видов, т. е. количества и легкости сбора даваемых ими листьев и процента содержания в них индиго. После этого можно уже смело приступить к культуре индигоносных растении с промышленною целью. Все вероятности в пользу того, что найдутся такие виды рода Indigofera, которым климат и вообще условия Ленкоранского уезда и других местностей Закавказья, а также и Туркестана, будут благоприятны. Культура индиго стoит того, чтобы предпринять серьезные опыты. В Индии, акр, засаженный индиговым растением, дает до 500 фунтов красильного вещества, чтo составит 1.350 фунтов на десятину, т. е. до 4.000 р. с десятины. Конечно, на такие урожаи нельзя надеяться в климате менее жарком, потому что в Индии индиго срезывается в течение года несколько раз под корень; но на восемь месяцев роста можно надеяться и у нас в теплейших частях Закавказья. Но получение красильного вещества из листьев составляет довольно сложную операцию, и нельзя ожидать, чтобы каждый из разводящих это растение занимался и добыванием краски. На первое время само правительство должно взять на себя эту обязанность, скупая свозимые на его фабрику листья, конечно за цену, только окупающую издержки, а не в видах барыша, или отдавая соответственное количество краски за вычетом издержек добывания. Если, как но всему должно ожидать, наиболее выгодные породы индигоносных растений будут травянистые, то культурой их можно будет заниматься не только в особенно теплой прибрежной полосе Ленкоранского уезда, но вероятно и в Муганской степи, и это будет гораздо выгоднейшим употреблением ее, чем посевы свекловицы для добывания сахара, под которую, судя по газетным известиям, намеревались ее занять. Свекловица хорошо растет и в южных, и даже в средних губерниях России.

Другое растение, к разведению которого можно бы приохотить как и к насаждению оливок, был бы виноград, но разводимый с особенною целью. Опыт показал, что виноград, растущий на очень тучных почвах, дающих огромный урожай, не дает хорошего вина, а такова именно почва Ленкорани и вероятно многих других местностей Закавказья, может быть и Туркестана. При жарком же климате виноград будет очень сладкий и даст крепкое вино, при выборе должных сортов. При больших урожаях довольно крепкого вина, но не имеющего других требуемых от него качеств, будет весьма выгодно делать из него так дорого стоящий коньяк, который может не только удовлетворять внутреннему потреблению, но и составить предмет вывоза. Особенно пригодным для этой цели был бы, по моему мнению, персидский сорт винограда - кишмиш, сорт очень плодовитый и чрезвычайно сладкий (иначе не делали бы из него изюма известного под именем кишмиша). К тому же, он не имеет косточек и, при прочих равных обстоятельствах, дает, следовательно, более сока. О выгодности этого производства можно судить из следующего. В южной Франции, около Марсели, гектар виноградника давал (до уничтожения там виноградников филлоксерой) до 1.200 - 1.500 ведер вина. Тучная почва Ленкорани даст, конечно, не меньшее количество, даже без удобрения. Вино из кишмиша, выросшего в жарком Ленкоранском климате, не должно содержать менее 15% алкоголя, так что десятина такого виноградника (полагая коньяк крепостью в 60 градусов) может дать до 3.000 ведер коньяка, цена которому, если он будет хорошо приготовляться, не может быть менее 8 руб. за ведро (в продаже он гораздо дороже). Но конечно и тут правительство должно будет, как и для индиго, на первое время взять на себя и дистилляцию, и выдержку коньяка, скупая вино или выдавая соответственные доли продукта. Может быть, будет хорошо примешивать к кишмишу некоторое количество мускатного винограда, который может сообщать особый аромат коньяку и улучшать продукт. Таким образом, было бы весьма полезно и со временем дало бы блестящие результаты устройство в Ленкорани сада и заведения со специальною и определенною целью культуры маслины, индиго и винограда для выделки коньяку.

Скажу теперь несколько слов еще о некоторых растениях, далеко не столь важных как три упомянутые, но которые тем не менее дают продукты, которые мы ввозим из-за границы, тогда как могли бы удовлетворять сами внутреннему на них спросу и даже вывозить, а ведь и мелкими доходами не должно пренебрегать.

По всей дельте Волги, в степях земли Уральского Войска, а также и в других частях Каспийских степей, растет огромное количество солодкового корня (Glycyrhiza glandulifera W. et K.). На Урале женщины выкапывают его и продают скупщикам, которые развозят его по базарам и деревням средней России, как крестьянское лакомство. Из солодкового корня делается, как известно, аптечная лакрица, требуемая в довольно большом количестве для подслащиванья микстур и как лекарство от кашля. Упомянутый уже мною аптекарь Оссе, заводил в Астрахани и лакричный завод. Лакрица получалась самого превосходного качества, соединяя в себе признаки, требуемые от нее по фармакопее, и однако военно-медицинское ведомство, куда он представлял ее образцы, не захотело принять ее; требовались разные подмазки, на которые г. Оссе не хотел согласиться. И это дело должен он был бросить, как соду и магнезию. Я думаю и теперь, если бы только был обеспечен сбыт лакрицы в одни военные аптеки, производство ее могло бы восстановиться.

Во всех мелочных лавках в Астрахани можно найти целые бочки соленых капорцев, которые очень хороши, чрезвычайно дешевы, кажется две копейки фунт, и составляют самую обыкновенную приправу, употребляемую всеми классами населения. Продаваемые в банках, нисколько не лучшего качества, стоят 60 коп. фунт, и из-за границы ввозится к нам более 1.500 пудов, на 21.000 руб. Привозятся они в Астрахань с Кавказа, где в изобилии растут дикими. В Крыму их также много, в особенности в окрестностях Судака, на сланцевой, несколько солончаковой сухой почве, мало пригодной на какую-нибудь другую культуру. Их стоило бы только сбирать как сбирают ягоды и грибы, да и культура капорцев не была бы затруднительна. Приготовление их более тщательным образом в банках дало бы хорошие выгоды. Употребляемые капорцы суть не распустившиеся цветочные почки; но и молодые плоды, имеющие вид огурчиков, составляют хорошую приправу, в виде пикулей или корнишонов.

Совершенно в таком же положении как капорцы и солодковый корень находится лавр. Не много стран в Европе, которые могли бы доставлять столько лаврового листа, употребляемого как кухонная приправа, и лавровых ягод, из которых вываривается зеленого цвета масло, употребительное в аптеках, как южная часть Закавказья, где цельные лавровые леса. Между тем к нам ввозится до 8.000 пудов этих предметов на сумму 6.400 руб., тогда как мы могли бы их вывозить. Пошлина на эти предметы, почитаемые вероятно не могущими производиться в России, самая ничтожная: за капорцы по 71/2%, а для лаврового листа 121/2% с цены. Клещевина, дающая столь употребительное в медицине клещевинное или касторовое масло, могла бы также составлять выгодный предмет культуры в различных местностях Закавказья.

Более важный предмет производства составлял бы миндаль, которого ввозится в Россию до 100.000 пудов, на сумму с лишком в 800.000 руб., и это должно полагать только битого миндаля; тонкокожие же миндальные орехи, т. е. миндаль тонкокожий, помещается, вероятно, в таможенных отчетах под общею рубрикой разных орехов; наконец надо прибавить еще миндальное масло, так что может быть миндаля и продуктов его ввозится приблизительно на миллион рублей. Миндаль, как и оливка, отлично растет на южном берегу Крыма, и даже и в других теплых местах полуострова, но и тут, по дороговизне земли и ее обработки, уделяют ему лишь худшие, неполивные места и сажают в небольшом количестве; сбыта же ему нет никакого. За твердокожий миндаль, из четырех пудов которого выходит пуд битого, не дают и 80 копеек, да большею частью и вовсе не берут его. Причина заключается вероятно в том, что количество его слишком не велико, чтобы купцам стоило обращать внимание на этот продукт. В последние два года получил сбыт незрелый миндаль в зеленой оболочке на кондитерскую фабрику, заведенную в больших размерах известным московским кондитером г. Абрикосовым в Симферополе, с целью заменить отечественными продуктами иностранные, получаемые преимущественно из Франции. В число тех растений, к разведению которых я предлагаю принять меры в Ленкорани, следовало бы включить вместе с оливками и миндаль.

В Ландском департаменте Франции, представлявшем еще не так давно самую бедную местность, песчаные дюны и лагуны которой почитались негодными ни для какой культуры, были разведены обширные насаждения, растущей всего удачнее на приморских песках, сосны Pinus pinaster или Pinus maritima, которая дает в изобилии отличный сорт смолы, и это сделалось статьей дохода для целого края. Приморская сосна растет отлично на Южном берегу, и вероятно будет расти и в других приморских местах Крыма с песчаною почвой. Обширные приморские пески существуют вокруг Феодосийского залива и в окрестностях Евпатории. Около Феодосии с успехом занимаются теперь разведением леса на оголенных горах. К этим опытам облесения можно бы присоединить и засаждение упомянутою сосной приморских песков. По берегам Черного Моря есть еще обширные песчаные прибрежья, как косы Кинбурнская и Тендра. Может быть климат их был бы слишком суров для сосны приморской, - в таком случае можно бы заменить ее некоторыми более выносливыми американскими породами, тоже в изобилии дающими смолу, как ,например, Pinus rubra или resinosa.

После этих примеров крупных и мелких культур, введение которых было бы желательно, упомяну о существующих уже отраслях промышленности, развитие которых очень возможно в России в широких размерах. Шелководство было некогда довольно значительно на Кавказе, особенно в Нухинском уезде, где в последнее время, по видимому, упало. Зависело ли это от болезни, постигшей шелковичных червей, или от другой какой причины, мне не известно. Культура тутовых дерев и разведение шелковичных червей, без сомнения, могли бы быть водворены в Крыму, чтo имело бы еще и ту выгоду, что тутовое дерево есть одно из тех, которые отлично выносят сухость почвы и воздуха, и следовательно весьма пригодно для облесения степных местностей и каменистой тощей почвы. Опыт показывает, что шелководство не представляет больших выгод для крупного хозяйства; в Крыму же это справедливо более чем где-нибудь, потому что при татарском населении, здесь совершенно нет женского и детского труда, который преимущественно для этого нужен. Шелководство есть обыкновенно промысл кустарный, принадлежность крестьянских семейств, могущих достать себе чрез него несколько лишних десятков рублей дохода в год, пользуясь трудом девушек, не занятых хозяйственными работами, и детей среднего возраста. Так, например, большое количество шелка, доставляемое персидскою провинцией Гилян, именно такого происхождения. Средства для водворения этой промышленности в Крыму, а затем и в других Новороссийских губерниях, на Дону, на Кубани, должны бы, по моему мнению, заключаться в следующем: включить шелководство в число предметов, преподающихся в Никитском училище садоводства и виноделия, заведя при этом питомники белой шелковицы. При практических работах выводки червей, кормления их, замаривания коконов, должны бы допускаться из местных жителей желающие ознакомиться с этими приемами. Молодые тутовые саженцы, на первое время, могли бы раздаваться даром. При этом надо бы назначить денежные премии тем, которые представят известное количество коконов, которые, - и это, по моему мнению, главное условие успеха, - должны скупаться хорошею ценой на специально отпускаемую для сего правительством сумму. Убытка это не составило бы, потому что сад мог бы без убытка перепродавать собранные им коконы в Москву. Необходимо только, чтобы сбыт на первое время, пока промышленность не станет твердо на свои ноги, был совершенно обеспечен. В начале всякой промышленности затруднения в сбыте составляют главное препятствие к ее развитию. Количество продуктов еще слишком ничтожно, покупщики не станут хлопотать из-за такой мелочи, а производителям невозможно отыскивать покупщиков. Для начала этого было бы достаточно; впоследствии, с увеличением количества получаемых коконов, для усиления доходности промысла понадобилось бы открыть мотальное заведение. Можно надеяться, что с водворением шелководства в одном месте, пример подействует и на другие. Сделанное в Крыму могут повторить хозяйственные управления Донского, Кубанского и Терского войск и земства южных губерний.

Другая отрасль промышленности, способная получить значительную степень развития и не только заместить собою иностранные продукты, но доставлять предметы для вывоза, это близко знакомое мне виноделие.

Нельзя сказать, как о шелководстве, чтобы виноделие находилось у нас еще в периоде возникновения или младенчества. Под виноградниками занято у нас более 100.000 десятин и выделывается до 15.000.000 ведер вина. Но если и эта промышленность развивается слабо, то опять-таки причины этого должно искать не в ином чем, как в условиях сбыта. Именно, дело состоит в том, что вино русского производства покупается виноторговцами не для продажи его потребителям как таковое, а для переделки его и для подделки для продажи под именем иностранного. Это легко доказать цифрами. Кроме бутылочного (т. е. шампанского и лучших вин других сортов) ввозится в Россию с небольшим 1.500,000 ведер, скажем около 25.000,000 бутылок иностранного вина. С одной стороны, возможно ли, чтоб этого количества хватило на всю Россию, а с другой - много ли можно встретить (кроме немногих погребов князя Воронцова) вина, продаваемого за русское? Куда же девается из 15 милл. ведер добываемого вина, весь остаток, остающийся от местного употребления, которое значительно только в Закавказье? Из окрестностей Кизляра и вообще с низовьев Терека отправляют в Россию ежегодно более миллиона ведер. Вино это можно проследить до Нижегородской ярмарки, куда его доставляется десятки тысяч бочек, которые и покупаются купцами разных городов, преимущественно же Москвы, и затем все это количество вина, всего в полтора раза только уступающее ввозимому из-за границы, исчезает; ибо часто ли кому случалось в наших столицах, губернских и уездных городах, купить бутылку Кизлярского вина? В такую же пропасть проваливаются бесследно и Бесарабские, и Судацкие, и вообще Крымские вина. Но если бoльшая часть этого исчезнувшего вина появляется на свет Божий под именем медоков, сотернов и т. п., то какая же нужда купцам платить за него хорошие цены? Чем дешевле обходится материал, предназначенный для такого превращения, тем ведь для них лучше. Какими глазами смотрят на покупаемое ими вино крупные оптовые торговцы - отлично характеризует следующий разговор. В бытность мою в Москве, я обратился к одному знакомому мне купцу, имевшему знакомство между оптовыми торговцами, с просьбой рекомендовать которому либо из них мое Южнобережное крымское вино, образцы которого были со мною. Мы вошли в лавку и обратились к хозяину. Увидя бутылки, которые мы хотели ему показать, он на первых же словах нас остановил: "Позвольте-с, какая цена вашему вину?". - "Да вы попробуйте прежде чем спрашивать цену" - "Нет-с, позвольте прежде узнать цену". - "Пять рублей, с доставкой в Москву, вино хорошее". - "Очень может быть-с, только не трудитесь раскупоривать. Нам-с в два рубля восемь гривен с доставкой, другого не требуется". На этом и окончилась наша торговля.

Изо всех русских вин бесспорно самое лучшее Крымское, и в особенности Южнобережное. Есть, конечно, на Кавказе отличные кахетинские вина, но они мало подходят ко вкусу русских покупателей и расходятся на месте, а находящиеся в продаже внутри России не хороши. Собственно выделка вина на Южном Берегу оставляет очень мало желать, она точно такая же как и хороших иностранных вин, конечно, за исключением самых тонких сортов, для которых даже ягоды отбираются и сортируются поштучно. Виноград всегда собирается спелым, ягоды раздавливаются на терках и потом прессуются на хороших прессах, посуда всегда чистая, дубовая и лучшего качества. Бочки налиты дополна. Если красное вино слишком долго держится на раздавленных ягодах - одно в чем можно упрекнуть крымских виноделов - то опять-таки это делается по требованию покупателей, же лающих иметь вино темное и терпкое. Но затем вино должно быть выдерживаемо. Какая же возможность большинству садовладельцев делать это, имея, во-первых, нужду в деньгах для обработки виноградников и для прожитка, а во-вторых, зная наперед, что это ни к чему не послужит, что и за выдержанное вино, в котором покупатель видит лишь материал для фабрикации мнимо-иностранного вина, ему не дадут дороже, чем зимой первого же года?

Кроме условий сбыта, или, точнее, в связи с этими условиями, есть еще другое обстоятельство существенно важное для улучшения качества нашего вина. Если виноделу невозможно заниматься выдержкой вина, то еще менее возможно для него производить то сдабривание вина, приведением его в согласие со вкусом потребителей, то уравнение качеств урожаев отдельных годов, которое достигается смешиванием вин различного происхождения и различных годов и которое не имеет ничего общего с фальсификацией, но составляет особую отрасль виноделия, труд кависта. Для отдельного винодела он уже невозможен, потому что в руках его нет необходимого для сего материала - вин разных годов и разных происхождений. Для этого необходимо особое торговое заведение, скупающее вина в большом количестве, а следовательно и это принадлежит к условиям сбыта. Во Франции, за исключением самых значительных виноградников, это иначе и не делается. Всякая помощь, оказанная правительством возникновению такого винного склада путем ли компании, или иным образом, была бы большею услугой виноделию, а начать это дело необходимо именно с Крыма, так как Крым производит лучшие из русских вин; имеющих наиболее шансов найти себе потребителей. Был бы сбыт обеспечен, и скоро 5,000 десятин, занятых виноградниками в Крыму, удвоились бы и утроились. За Крымом последуют и другие местности по пути усиления и улучшения виноделия.

Я уже сказал, что не имею претензии перечислять всех отраслей промышленности, которые могли бы быть введены вновь или расширены и улучшены в России, для замены внутренними произведениями иностранных, а частию, может быть, и для усиления количества и увеличения разнообразия нашего отпуска. Если я приводил довольно многочисленные примеры, в особенности два последние: шелководства и виноделия, то собственно с целью доказать мою мысль, что почти единственный способ содействовать введению и развитию разных отраслей промышленности заключается в доставлении продуктам их обеспеченного сбыта и в изменении условий этого сбыта, когда они невыгодно действуют на условия производства и качества продуктов. Мысль эта кажется мне столь существенно важною, что я приведу еще несколько поразительных примеров для ее доказательства из отрасли промышленности, тоже близко мне известной.

Осенью проходит ежегодно довольно значительное количество особой породы сельдей Керченским проливом из Азовского моря в Черное; их налавливают до 5, а в хорошие годы до 10 миллионов штук. В это время года она жирна, вкусна, но солится без вынимания внутренностей и самым грубым, первобытным способом. Князь Воронцов, так много заботившийся о промышленном развитии управлявшейся им Новороссии, обратил свое внимание и на эту Керченскую сельдь. Но, как обыкновенно, за причину дурного приготовления сельдей было принято невежество, незнание, неумение - этот общий припев ко всему, в особенности, когда дело идет об отсталости у нас какой-либо отрасли промышленности. Между тем, странным образом, требующее несравненно бoльшего искусства, чем соление сельдей, приготовление икры и в особенности балыков дает у нас продукты самого высшего качества без всякого постороннего обучения. Полагалось, как и теперь полагается, что стоит лишь обучить - и у нас заведутся свои лучшего качества сельди. Керченские сельди были приняты за крупные сардинки, ловимые в изобилии у юго-западных берегов Англии и известные под именем пильчардов, которые не заливаются маслом, а солятся так же как обыкновенные сельди. Были поэтому выписаны рыбаки и солельщики из Корнваллиса, а потом из Мальты. В практическом отношении эта ошибка в определении породы рыбы не имела собственно никакого значения, и если бы в Керчи водворилось приготовление сельдей на манер пильчардов, получился бы продукт отличного качества. Но дело в том, что оно не водворилось. В Керчи есть и теперь, или были по крайней мере недавно, старики, умевшие приготовить бочонок-другой превосходных сельдей для собственного употребления, для выставок или поднесения подарка. Мало того, так как эта самая сельдь весной ловится в большом количестве и в Дону, то были вытребованы с Дона рыбаки для обучения посолу сельдей. После этого в течение многих лет в отчетах о Донском рыболовстве помещалась рубрика: "Улучшенным способом приготовлено столько-то десятков и даже сотен тысяч сельдей". Количество это, впрочем, уменьшалось с году на год, а теперь и в Керчи, и на Дону самая память об этом улучшенном приготовлении сельдей исчезла, и сельди продолжают солиться все прежним образом. Причина этого совершенно понятна. Ловлей сельдей занимаются люди небогатые, мелкие купцы, мещане, чиновники, отставные офицеры; они ожидают появления сельдей в проливе как манны небесной, доставляющей средства к жизни на целый год, заводят и чинят не дешево стоящие невода, нанимают артели рабочих на последние деньги или большею частию в долг. Пойманные сельди кладут в обширные лари, тут же на берегу стоящие, пересыпают солью и дают пролежать 12 дней, почитаемые необходимым сроком для того, чтобы соль сколько-нибудь в них проникла. Между тем, фуры из разных местностей Новороссии и Малороссии ждут уже с нетерпением времени, когда сельди будут, чтo называется, готовы, дабы вынуть из ларей и нагрузить на фуры; да и хозяева ждут не дождутся, чтоб опростать лари для наполнения их сельдями новых уловов. Задержки ни малейшей; деньги отдаются сейчас, и хозяевам есть чем расплатиться с рабочими, есть на чтo жить до будущей осени. Когда же тут вычищать сельдей, солить их предварительно, хоть в тех же ларях, заготовлять хорошие дубовые бочонки, перекладывать их тщательно и плотно из ларей в эти бочонки, пересыпать новою солью, и все это покупать, и платить за лишнюю работу, а затем держать несколько месяцев, а то так и год, эти бочонки в хороших же сетях, которые надо устроить или нанять, и в конце концов не знать, куда деваться с этими сельдями, куда и кому их продать? Очевидное дело, что и тут, точно также как и для вина, нужно, чтоб явился человек капитальный, или образовалась компания, которая скупала бы сельди хорошею ценой, никак не дешевле того, что дают приезжающие с фурами покупатели, употребила бы довольно значительный капитал на устройство погребов, на покупку бочек, открыла бы себе путь сбыта в столицы и большие города, где есть взыскательные потребители, могущие ценить качество товара, словом, как и для всего, нужно две вещи: обеспеченный сбыт и разделение труда. Так и идет, например, приготовление хороших икры, клея, балыка и другой рыбы в Астрахани. Для этого существуют особые заведения и особые мастера.

Другой пример возьму также относительно сельдей, только на противоположном конце России. В Кандалакской губе Белого Моря ловятся уже настоящие сельди, той же породы, как и известные под именем голландских. Ловится их миллионов до 20 в хороший год, количество, с избытком достаточное для потребностей России в сельдях лучшего качества. И солить их умеют, доказательством чему служит Соловецкий монастырь, который приготовляет для себя и для рассылки некоторого количества в подарок разным лицам до 8,000 пудов сельдей, хотя и несколько иначе приготовленных, чем голландские, но все-таки очень хороших. Тут и компания была, бывшая Беломорская, взявшаяся было, между прочим, и за снабжение России голландскими сельдями внутреннего приготовления. Мастера были выписаны, и все необходимое устроено, но приготовляли они каких-нибудь три, четыре тысячи пудов очень хороших, впрочем, сельдей. Однако и это дело не пошло, еще раньше, чем компания лопнула. Желали получить большие барыши, платили рыбакам недостаточное вознаграждение, именно копеек 15-20 за сотню сельдей непременно самого свежего улова, т. е. прошедшей ночи, без чего соленые сельди никогда не могут быть хороши. Рыбаки не стали продавать, предпочитая солить сами и по своему, и поступали весьма основательно. Соление их состоит в следующем. В деревянный еловый бочонок (еле-еле удерживающий рассол), в котором помещается приблизительно около 100 штук, бросают сельди безо всякого порядка, как сами лягут, и пересыпают сколь можно меньшим количеством соли. О вычистке внутренностей и жабр конечно и не думают. На мой вопрос, почему не вычищают сельдей, когда это так не трудно, я получил совершенно правильный ответ: "и, батюшка, Устюжане и с кишечкой съедят!" И в самом деле, осенью съезжаются прибрежные жители Кандалакского залива, как и все прочие тамошние рыболовы, в Архангельск, и продают свои бочонки-сельдянки обыкновенно по 45 к. вместо 15 или 20. Конечно, бочонки и соль чего-нибудь да стоят, но уже никак не более 10 к.; следовательно, рыболов выгадывает по крайней мере 50% против цены, которую давала компания. Да для Устюжан идут без разбора всякие сельди, а не те только, которые наловлены в ночь пред солением. В Архангельск же ехать и без того нужно: там запасаются всем необходимым, а поездка на своих судах ничего не стoит.

Вот пример еще более резкий. Тут условия сбыта прямо и непосредственно заставляют приготовлять дурной продукт вместо хорошего. Печорская семга, по своей величине и качествам в свежем виде, лучшая на всем севере; но в соленом виде она худшая, и ни в Петербурге, ни в Москве ее не знают, она вся идет в Сибирь, где в реках семги нет. К осени приходят на Печору из Чердынского уезда каюки или барки, привозящие муку, соль и прочие предметы, необходимые для печорских жителей, и берут у них рыбу, в том числе и семгу. Ее солят в больших обрезах, она пускает из себя рассол. Покупщики берут конечно сухую рыбу, т. е. без рассола, и на качество ее не обращают никакого внимания: хорошо ли она посолена или, как тут говорят, с киселью - это им все равно, цена одинакова: ведь и Сибиряки, как Устюжане, вероятно, все съедят. Какой же интерес ловцу хорошо приготовлять семгу и класть достаточное количество соли? За большее количество ее надо заплатить больше денег тому же Чердынцу, да при сильнейшем посоле рыба уменьшается в весе, из нее вытягивается солью больше влажности и увеличивается количество рассола. Между тем приготовить хорошую семгу не стоит большого труда и не требуется особенного искусства; для этого надо только положить побольше соли и втереть ее несколько раз как снаружи в чешую и жабры, так и внутрь тела. Так и делают такие же мужики, как и печорские, на реке Онеге, доставляющей лучший сорт семги. Дальность Печоры также не составила бы препятствия для доставления оттуда лучшего качества семги; на оленях зимой ее легко было бы доставить на Пинежскую ярмарку.

Заговорив о рыбе, и притом северной, я считаю нужным заметить, что мнение о необъятном рыбном богатстве наших северных рек неосновательно. Считать очень рыбными Двину, Печору и даже Обь могут только те, которые незнакомы с действительно рыбными реками - Волгой, Уралом, Курой, Кубанью. Вообще, очень рыбными реками могут быть только те, которые впадают в большие пресноводные озера или слабо соленые моря (при прочих благоприятных условиях, конечно), ибо в эти реки теснится в известные времена года рыба с огромного пространства и из ширины морского простора собирается в сравнительно узкую трубу реки; в соленых же морях живут породы рыб, неидущие на пресную воду, или таких во всяком случае немного. По если наши северные реки и не так богаты, как многие думают, в них живут зато очень ценные сиговые породы: пелядь, чир и в особенности омуль, которые в соленом виде представляют довольно плохого качества продукт. Между тем, сиги эти, хорошо копченые, могли бы соперничать со знаменитыми петербургскими копчеными сигами, и доставка их в зимнее время не была бы затруднительна. С некоторого времени, лет уже около пятнадцати, производится из тамошней дешевой дичи низших сортов великолепный бульон, известный под названием Клячковского, по имени приготовителя его, далеко превосходящий обыкновенный крепкий бульон. При некотором содействии г. Клячковскому, уже показавшему на деле свое уменье, он мог бы расширить свою деятельность и заняться улучшенным приготовлением северных, в особенности печорских рыб - семги и сигов.

Но главное, в чем нуждается крайний север, чтo более всего может содействовать доступному для него промышленному развитию, это - усиление оленеводства, и это относится не только к северу Архангельской губернии, но и к Сибири. Проведение путей сообщения, дорог не только железных, шоссейных, но и простых грунтовых, там немыслимо, - и сообщение может происходить только при посредстве оленей, которым никаких дорог зимой не нужно. Все, чтo покрыто снегом, для них торная дорога. А сообщения, как известно, суть первое основное условие всякого промышленного развития, ибо ими обусловливается торговля. Кроме того, олени составляют капитал, дающий большие доходы, капитал с быстрым оборотом, так как ежегодно четвертая часть оленей убивается, а олень дает: ничем незаменимые для севера шубы, теплые, мягкие и удобные, так называемые малицы и совики, и такую же теплую обувь; - замшу, для которой, при редкости других видов оленей, составляющих лишь дичь добываемою охотой, они суть единственный источник - шерсть для набивки матрацев, уступающую только конскому волосу, но превосходящую все другие употребляемые для этого материалы; - превосходное мясо, которое уже начало появляться зимой и в Петербурге и которое гораздо вкуснее говядины. Оленьи языки, свежие, соленые и копченые, вкусом и нежностью оставляют далеко за собою языки всех других съедобных животных, и если только их ближе узнают - они могут, без сомнения, составить предмета вывоза. Из рогов оленьих может приготовляться употребляемое в аптеках животное масло, для которого опять-таки наш северный олень может доставить самый изобильный источник.

Для развития оленеводства надо лишь устранить некоторые препятствия, потому что охота к нему у всех северных жителей, как Русских, так и инородцев, большая. Для молодого человека, крестьянина или мещанина восточной части Архангельской губернии пасти оленье стадо, жить в оленях, как они выражаются, составляет верх желаний, идеал человеческого благополучия.

Не знаю, осуществилась ли, но об этом писалось и печаталось, как о полезном открытии и промышленном прогрессе, - мысль гнать вино из оленьего моха. Это была бы промышленность истинно варварская, которую следовало бы запретить самым строгим образом. Гнать вино можно из множества веществ: хлеба, картофеля, остатков от сахарного производства и виноделия, из веществ, количество которых человек может увеличивать по своему произволу. Но олений мох (Cetraria rangiferina) и некоторые другие сухие мхи или лишайники культуре не поддаются и, раз уничтоженные, возобновляются очень медленно. А мох безусловно необходимая для северного оленя пища; уничтожить или уменьшить количество этого мха значить умножить или уменьшить северное оленеводство, а это значит уничтожить или уменьшить не только богатство крайнего севера, но и самую его обитаемость.

Другое препятствие к развитию оленеводства - препятствие, по крайней мере, не намеренно производимое человеком, - составляют эпидемии, которым подвержены олени. Устранение этого зла было бы величайшим благодеянием для севера. Необходимо бы послать хороших ветеринаров для исследования этих болезней, для изыскания средств предупреждать и излечивать их.

В последнее время, благодаря начинанию нескольких энергических людей и содействию правительства, в России, особенно на севере, развилось сыроварение и приготовление хорошего масла. В некоторых губерниях это составило уже одну из главных статей помещичьего и крестьянского дохода, и русские сыры пошли даже заграницу; русский честер стал отправляться в самую Англию. Но по всем отчетам о результатах этой промышленности, да и по собственному опыту, я могу утверждать, что хорошими оказываются только сыры голландские и честер; самый же употребительный сорт сыра, называемый у нас швейцарский, а в самой Швейцарии по имени одной долины, где преимущественно его делают - грюерским (Fromage de Gruyere) не только далеко уступает своему первообразу, но и вообще довольно плохого качества. Так как приготовлению его не труднее подражать, чем приготовлению всякого другого сорта, то причину этого, кажется мне, должно искать в том, что голландский сыр и честер приготовляются и у нас, и в их отечестве, из молока коров, пасущихся на низменных пастбищах и лугах, тогда как сыр швейцарский получается от молока коров, пасущихся высоко на горных пастбищах, где трава обладает совершенно иными свойствами. Но гор у нас больше, чем в самой Швейцарии. Наши горы Кавказского хребта и Закавказья имеют к тому же то естественное преимущество пред Швейцарскими, что, по более южному их положению, скот может пастись на горных пастбищах в течение более долгого времени. Не следовало ли бы поэтому учредить в Кавказских горах опытную ферму в значительных размерах и завести в ней сырное хозяйство по образцу швейцарского, выписав для этого те самые породы коров, из молока которых делают тамошний знаменитый сыр? Подражатели вероятно нашлись бы, ибо и теперь уже, как я читал, на Кавказе изготовляют сыры, которые даже отправляются и заграницу, но все более честер, а не швейцарский сыр. Сыр же статья не совсем маловажная, так как к нам привозится его из-за границы более чем на миллион рублей.

Выше я предложил введение в России двух новых культур из царства растительного: масличного дерева и индигоносных растений; есть и две группы животных, акклиматизация и приручение которых вероятно возможно и обещало бы выгоды.

Одну из этих групп составляют животные, давно уже прирученные, но могущие жить только при специальных условиях - на высоких горах. Я разумею породы лам, именно те, которые дают отличного качества шерсть: вигонь и альпака. Весьма вероятно, что они могли бы жить на высоких Кавказских горах и на Арарате. Другое животное, которое еще следует приручить, есть наша великолепная степная дрофа. Птица эта легко приручается; я видел в гостинице в Аккермане одну дрофу, которая ходила по двору, подходила к незнакомому человеку, клевала из рук и была гораздо ручнее всякой другой домашней птицы. Конечно еще вопрос, стала ли бы она нестись в домашнем быту, или, лучше сказать, много ли нужно времени и поколений, чтобы достигнуть этих результатов. Видя дрофу, невольно удивляешься, как до сих пор она не попала в число домашних птиц. Но, после сделанных в глубокой древности изумительных успехов в приручении животных, деятельность человека в более цивилизованный период его истории совершенно останавливается в этом отношении, за исключением разве только что начинающаяся приручения страусов в Южной Африке. Последним приобретением человека была индейка; но не должно думать, чтоб и это было достигнуто Европейцами, после открытия Америки. Индейка была уже одомашнена Мексиканцами, а в Европу только ввезена. Но дрофа конечно не уступит своими качествами индейке, величиной же много ее превосходит. В домашнем состоянии, хорошо откормленная, она легко достигнет полуторапудового веса; качество мяса также, без сомнения, сделается нежнее. Затем, копченая дрофа дает самые вкусные полотки или птичью ветчину, которую можно есть, не опасаясь трихин.

У нас есть Общество Акклиматизации, но его средства бедны, и сад, который оно имеет в Москве, есть скорее сад зоологический, нежели акклиматизационный. Такому городу, как Москва, конечно прилично иметь зоологический сад, но расходы на его содержание должен бы нести город. Правительство же могло бы увеличивать средства Общества под условием направления его деятельности к полезным экономическим целям. При увеличении средств, Общество могло бы завести от себя акклиматизационные хутора или фермы в горах на Кавказе и в степных губерниях.

Перечень разных промышленностей и культур, которые требуют улучшений, распространений, или которые должны быть введены вновь, можно бы, конечно, еще увеличить, но и приведенных примеров достаточно для моей цели.

В заключение, повторю вкратце ход мыслей, развитию которых посвящена эта статья.

1) Невыгодный торговый или, общее и точнее, расчетный баланс не только может, но и должен иметь своим неизбежным последствием понижение денежного курса или явления совершенно с ним в сущности аналогичные, даже при обращении исключительно звонкой монеты.

2) При невыгодном торговом балансе, внутренняя ценность денежной единицы должна стоять выше внешней, и это имеет своим результатом невыгодный характер международной мены, при котором за вывозимый товар получается на промен меньше, чем бы следовало, товара иностранного.

3) Без этой разницы во внутренней и во внешней цене денежной единицы не могло бы существовать премии на вывоз.

4) Невыгодный расчетный баланс несомненно существует в России; излишек же денежных знаков весьма сомнителен, по мнению всех практиков и по явлениям денежного обращения, и по соображению с количеством денежных знаков в других государствах.

5) При таких обстоятельствах поднятие курса бумажных денег, изъятием части из обращения или другими мерами, до исправления расчетного баланса, не только не может привести к желанной цели, но должно еще усилить самое существенное зло низкого курса, увеличив разность между внутреннею и внешнею ценой денежной единицы.

6) Исправить наш курс можно только исправлением торгового баланса в нашу пользу.

7) Следовательно, все меры, которыми думают непосредственно возвысить внутреннюю ценность денежной единицы, как не достигающие цели и вредные, должны быть оставлены.

8) Принятым на себя правительством обязательствам, имеющим эту цель, лучше дать другое, бесспорно полезное назначение, всего лучше употребив их на постройку нужнейших железных дорог, каковыми должны почитаться: Сибирская, солевозные и Вятско-Двинская.

9) Еще лучше - строить дороги, в особенности очень длинные, безо всякого обременения казны, на специально с этою целью выпускаемые кредитные билеты, имеющие погаситься доходами с них, причем плата за провоз может быть, по уплате беспроцентного долга, уменьшена приблизительно вдвое против обыкновенного.

10) Но, дабы пользоваться в известной мере выгодами беспроцентного кредита с полною безопасностью, необходимо получить не теоретическое только, но практическими опытами доказанное убеждение, что падение денежного курса зависит у нас единственно от невыгодности расчетного баланса, и что с устранением ее курс начнет улучшаться.

11) Хотя мы и признаем преимущество металлической денежной системы пред бумажною, но тем не менее полагаем, что беспроцентный кредит есть великое орудие в руках правительства; что существенный недостаток бумажных денег заключается не в сущности их, а в злоупотреблении ими, главное же в различии качества бумажных денег, смотря по характеру тех обеспечений, под которые они выпускаются.

12) Прямые и скорые средства для исправления расчетного баланса заключаются в значительном возвышении тарифа и в обложении наших заграничных паспортов. Косвенные и более медленные, но за то более прочные и не зависящие от колебаний финансовой политики, заключаются в содействии широкою рукой поднятию и развитию внутренней производительности, которая должна доставить отчасти новые предметы для вывоза, главным же образом заместить собою предметы иностранные; но это недостижимо без возвышения тарифа.

13) Неотложные государственные надобности, неудовлетворяемые существующими доходами, не допускают широкого и щедрого содействия промышленности и заставляют прибегать к внутренним и внешним займам, которые еще уменьшают бюджетные средства; внешние займы содействуют усилению невыгодности расчетного баланса.

14) Отсюда, наравне с возвышением тарифа, является необходимость улучшения финансовой системы.

15) Улучшение это достигается самым справедливым, самым уравнительным и наименее отяготительным для народа способом, посредством косвенных налогов.

16) Из числа этих налогов, казенная монопольная продажа вина обещает огромное увеличение доходов без наложения единой лишней копейки на плательщиков, уменьшая в то же время пьянство в степени большей, чем какая-либо другая система, и обращая винокуренные заводы снова в средства улучшения земледелия.

17) Увеличенный тариф и другие косвенные налоги также должны содействовать увеличению доходов.

18) С другой стороны, наиболее производительная экономия расходов заключается в получении правительством необходимых ему, как для военных, так и для других целей, предметов по возможности из первых рук, по настоящим, а не по подрядным и справочным ценам.

19) Земства могут служить орудиями для достижения этой последней цели, чтo увеличит их силу и значение, как хозяйственных органов, и должно дать бoльший простор их деятельности.

20) Конечная цель хорошего финансового устройства заключается в полной отмене прямых податей и замене их косвенными налогами, с одним только исключением.

21) Это исключение составляет налог на процентные бумаги, как относительно самый справедливый, уравнительный и наименее отяготительный изо всех прямых налогов, падающий притом на самый состоятельный класс населения.

22) Получив в свои руки денежные средства, правительство должно употреблять их (за удовлетворением неотложных государственных нужд, вызываемых особенностями политического положения страны) на прямое содействие развитию промышленности.

23) Главные средства для сего суть: а) непосредственный пример, воочию доказывавший выгодность улучшений, произведенных по возможности простейшими, элементарными приемами; б) обеспечение сбыта для молодых отраслей промышленности и изменение характера сбыта для существующих уже; в) непосредственное водворение новых отраслей промышленности на счет и заботами самого правительства, в тех преимущественно случаях, когда выгодность промысла или культуры может оказаться только чрез очень долгий срок.

24) Все прочие средства, как-то: премии, выставки, награды и даже самые школы, или вообще профессиональное обучение, имеют второстепенное значение, ибо гораздо важнее доставить делу выгодность, чем научать, как его делать. В первом случае всякий и сам постарается найти средства научиться, а во втором и умеющие делать за дело не примутся.

Все это: строгую охранительную и покровительственную таможенную систему, выгодный торговый баланс, деятельное вмешательство правительства в промышленную жизнь страны, назовут, пожалуй, возвращением к меркантилизму. Что же, упрек этот меня не испугал бы. Меркантилизм дал некогда Франции возможность выдержать всю расточительность Людовика XIV. и если к концу его царствования Франция и была разорена, то потому только, что всему на свете есть мера, что расточительности и мотовству не в состоянии удовлетворить никакое хозяйственное устройство. Но даже и последствия этой расточительности прошли, а насаждения Кольбера до сих пор делают из Франции одну из богатейших стран в мире. И другие государства, когда находились, вследствие разных событий их жизни, в дурном хозяйственном положении, прибегали в сущности к тому же меркантилизму, как Американские Штаты после войны за освобождение негров, как и Франция после прусского погрома, при Тьере. Теория меркантилизма была не верна в своей абстрактности, но практически были из нее выведены разумные меры. Были и в меркантилизме крайности, как, например, стремление к безмерному накоплению драгоценных металлов, предпочтение промышленности мануфактурной пред земледельческой. Но ничего подобного мы не советуем. Пускай нам укажут пример, где строго примененная правоверная экономическая теория свободной конкуренции - laisser faire, laisser passer - имела бы такие же благодетельные последствия для какой-либо страны, как столь унижаемая меркантильная система при Кольбере во Франции. Укажут ли на пример Англии? Но ведь все, чтo можно сказать, это то, что Англия продолжает экономически благоденствовать и при системе свободы торговли и промышленности, после того как промышленное и торговое развитие ее народились, развились и окрепли при строгой охранительной системе. Какая нужна была теория, чтобы проповедовать свободу торговли, когда Англия уже оставалась без серьезных соперников? Когда таковой серьезный противник существовал в лице Голландии, Англия действовала иначе. Нужна ли была какая-нибудь теория для отмены хлебных законов, когда выяснилось, что, не смотря на усовершенствование земледелия, хлеба не достает для прокормления народа и что фабричная промышленность стала значительнее земледельческой? Очевидно, нужно было отчасти пожертвовать второстепенным для развития главного. Формула приверженцев Манчестерской системы: покупать дешево и продавать дорого. В применении к целому, к государству, эта формула совершенно идет к Англии, но совершенно не идет к России, у которой нет достаточно продуктов (за удовлетворением внутренних потребностей), как бы дорого их ни продавать, чтобы взамен получить извне все, чтo ей нужно, как бы дешево ни покупать. Ей очевидно надобно, продавая чтo может, покупать как можно меньше, удовлетворяя сколь возможно большему числу своих потребностей внутреннею производительностью. Девизом России должна быть экономическая независимость и самостоятельность, тогда как девиз Англии есть экономическая эксплуатация всех стран света. В самом деле, что такое как не эксплуатация эта продажа как можно дороже, и эта покупка как можно дешевле, когда первое достигается устранением более слабых соперников конкуренцией, а последнее постановлением других, например, Индии, Турции, а в былое время и Португалии, в экономическую от себя зависимость?